Выдержки из Олимпии

Если пересечь Грецию с севера на юг, непременно попадём на Пелопоннес - загадочный полуостров с древнейшей историей. На пути встретится «осиная талия» - Коринфский перешеек, или Истм, где на месте канала, прорытого в 1893 году, когда-то существовал «diolkos», или волок для протяжки кораблей. Для местных аборигенов волок был стратегически важным промыслом, ибо он позволял контролировать ситуацию, как в Ионическом море, так и в соседнем - Миртосском. Ведь перешеек здесь был шириной всего в 6 км! В 889 году до н.э. эллины впервые дерзнули перетащить свои корабли по песчаному жёлобу, и после того случая истмийцы не раз поддавались соблазну прорыть судоходный канал. 
Уровень земли в этом месте оказался  на 79 метров выше поверхности моря, и это создавало огромные технические трудности. Тиран (правитель) Коринфа Периандр, один из «Семи» великих греческих мудрецов, в 627 году до н.э. решил прорыть канал, который увеличил бы во сто крат могущество государства, но хорошей идее кто-то или что помешали... Периандр лишь ограничился возведением диолка - «волока в обе стороны», состоящего из 4-х метрового бревенчатого настила, обильно смазанного жиром. О технике перетаскивания кораблей сведений не сохранилось: возможно, тянули бечевой (как бурлаки) по колее из бревен. А по свидетельству некоторых «очевидцев», это выглядело несколько иначе: когда с одной стороны залива подходил корабль, ждали корабль с другого конца; потом  оба корабля ставили на настил и привязывали к их носам канаты – «для уравновешивания скольжения» (на манер современного фуникулёра) и тянули, толкали, как бурлаки. 
Прохождение кораблей через Истмийский волок обычно завершалось успешно, и тогда все участники этой уникальной технической операции были очень довольны: купцам не пришлось плавать в западное Средиземноморье вокруг ненадёжного, с бурными волнами мыса Малея, а хозяева волока, коринфяне, подсчитывали немалые барыши!
Известно еще, что Август, будущий римский император, наследник Гая Юлия Цезаря, в 31 году до н.э. переправил по Истмийскому волоку все свои боевые корабли, преследуя объединенный флот римского полководца, триумвира* Антония, и египетской царицы Клеопатры, его любовницы. 
Недалеко от Истма, близ Схены, находилось особо почитаемое в Греции святилище Посейдона Истмийского, рядом с которым каждые два года проводились «Панэллинские» священные состязания атлетов - Истмийские игры. 
Ещё одна достопримечательность - местный  стадион, где в 334 году до н.э. «Коринфский Союз греческих городов» поручил молодому царю крохотной Македонии Александру III возглавить объединённое греко-македонское войско - для участия в войне против могущественной Персии. Юный македонянин победил, и позже мир признал в завоевателе Индии, Египта и Вавилона Александра Великого. 
Здесь же в 196 году до н.э. римский консул Тит Квинкций Фламинин провозгласил «свободу» Греции. 
Построенная в 480 году до н.э., «Великая Истмийская стена» преградила путь персам Ксеркса, а в 369 году она устояла против натиска войск «Беотийского союза» под командованием Эпаминонда. В 279 году до н.э. «стена» сдерживала орды северных кельтов, а в 253 году (н.э.) – варваров-готов. Последний раз она устояла под напором турецких войск в 1415 году, но с 1443 года потеряла своё предназначение в связи с окончательным покорением Греции турками. 
Вот, вкратце, исторические достопримечательности Истма и Коринфа, откуда у нас путь дальше, на запад. 
Западнее Коринфа открывается древняя историческая область Элида, напротив которой в Ионическом море красуется остров Закинф. А если последуем на юг вдоль берега, мимо ничем не примечательного города Фейя, а там до устья «священной» реки Алфей, в 120 стадиях (это почти 14 км) вверх по руслу обнаружим древнюю Олимпию... Мы не рискнём плыть к Олимпии на корабле или даже на лодке, мелковато и порожисто, лучше отправимся пешком, как это делали в далеком прошлом эллины, благо рядом видим прилично натоптанную путниками дорогу... 

Эпизод первый: БОГ, ЛИШАЮЩИЙ ДЕВСТВЕННОСТИ. 
Прибывшему в Олимпию путнику обязательно поведают местную легенду о храбром охотнике Алфее и его возлюбленной, огненноволосой, голубоглазой красавице Арефусе. Она не отвечала юноше взаимностью – так нередко бывает в жизни, а он страдал, пытался рассказать ей о большой любви своей - но безуспешно. Родители Арефусы, от греха подальше, тайно переправили дочь к родственникам на Ортигий, крохотный островок близ Сицилии, но девушка и там не чувствовала себя в полной безопасности: она боялась, как бы Алфей не разыскал её и не выкрал. Арефуса каждый день приходила в храм Зевса, горячо молилась и просила укрыть её от Алфея... Однажды бог услышал речи странной девушки, пожал плечами и… превратил её в вечно плачущий ручей -  поскольку она все время плакала. Скорее, даже не в ручей, а небольшую речушку с девичьим именем Арефуса. 
          А влюбленный Алфей никак не мог забыть свою любовь. Он перестал ходить на охоту, его не прельщала уже никакая лесная дичь, а самым желанным охотничьим трофеем теперь могла стать только его Арефуса. И он искал её повсюду, день и ночь! 
Юноша расспрашивал почти каждого, кто прибывал по своим делам в Олимпию, не встречал ли кто Арефусу, но даже следов её нигде не обнаруживалось. Но однажды Алфей узнал правду от родителей девушки и отправился к святилищу, где возжёг жертвенный огонь. Он воздал необходимые почести Зевсу, отцу небесных богов и земных людей, и громко взывал к нему, прося совета и помощи. 
Бог услышал, узнал, в чем дело, но на просьбу Алфея оживить Арефусу ответил отказом – не в силах был Зевс выполнить такое! Но несчастный юноша прямо-таки возопил: «О, Зевс, воссоедини меня с моей возлюбленной Арефусой!» 
И тогда Зевс, на глазах изумлённых жителей Олимпии, превратил юношу ... в бурную реку! И пролилась эта река в долине Элиды, с шумом подминая камни и песок, устремилась к морю, к тому месту, где находился остров Ортигий... 
            
	С тех пор женщины, кто проживал в Олимпии, и паломницы с близлежащих и дальних городов Греции, стали отмечать необыкновенные события, происходившие вокруг Алфея. Одна девушка выкупалась в Алфее, аккурат, в ночь перед своей свадьбой, а потом родила замечательного крепкого малыша. Оракул сообщил счастливому отцу, что в рождении его ребёнка есть немалая заслуга Алфея, речного бога, покровителя невест и молодых женщин. 
	Потом так и повелось: девушки, которые готовились выйти замуж, в ночь перед свадьбой приходили на берег реки, обнажались, вдали от нескромных взглядов, и потом безмятежно купались в божественных водах. Они при этом вскрикивали от блаженства, говорили слова: «Алфей, Алфей, возьми мою девственность!» Девушки трепетно ощущали всем телом своим, существом, как «речной бог входил в их лоно»…
	Затем многие из них после замужества рожали здоровых ребятишек... Как говорится, бог в помощь! По этой причине, или по какой другой, местные жители прозвали Алфей «Лишающий девственности». А взрослые женщины тоже приходили на берег доброй реки после деторождения, и особенно после месячных, совершая очистительный ритуал в освежающих водах... 
           В «Географии» Страбона* есть замечательная версия этой легенды, с подробностями и выводами. 
Оказывается, когда Алфей превратился в реку и в таком виде достиг желанного Ионического моря, его пресные воды не растворились в морских волнах, а продолжили своё течение по дну морскому, достигнув берега Ортигия. Там Алфей настиг беглянку, свою Арефусу, заключил её в свои сильные объятия: и две реки соединились водами, по воле Зевса, проложили потом новое русло, навеки совместное... 
В качестве доказательства Страбон припоминает случай, когда жертвенная чаша, случайно обронённая жрецом в реку Алфей вблизи Олимпии, через какое-то время оказалась на берегу далёкой речушки Арефусы. И ещё, вода в Арефусе иногда мутнела от крови жертвенных животных, проливающейся с алтарей в Олимпии. 
Страбон утверждает, что подобное странное явление, когда одна река не заканчивается у моря, а проносится дальше по дну его, наблюдается в Иудее под Мертвым морем, да и в иных местах. Их можно и сегодня отыскать, если только кто пожелает...

СТРАНА СЧАСТЛИВЫХ ЛЮДЕЙ - ПИСАТИДА. Для паломников Древней Олимпии считалось естественным  побывать в  храме Зевса, значение которого в религии эллинов трудно переоценить. Были иные места маршрута, культовые сооружения, посещение которых считалось если не обязательным, то желательным. Но в истории доархаической Греции существовало время, когда здесь не было ничего, кроме святилища писатов, племени, обитавшего в просторной речной долине Алфея. Археологи определили, что писаты совершали свои первые обряды на этом освященном богами месте за 2500 лет до Олимпии! И Олимпию греки еще не построили, но уже стояла Писа, поселение мирных землепашцев и скотоводов. А святилище появилось гораздо раньше, чем заселились в  долину пришлые предки писатов: местные аборигены уже пытались здесь общаться со своими божествами. Вот каков возраст этого святого для эллинов места!
В сознании древних греков, а в нашем случае – прагреков, святость по своим примитивным религиозным ощущениям обозначала господствующую и направляющую их действия силу, таинственную и загадочную. Она существовала  сама по себе, но зависела от обстоятельств, с которыми сталкивался человек в своей деятельности – на охоте, на войне, в быту, - проявлялась, когда человек сталкивался с чем-то неведомым, непонятным и, на его первобытный взгляд, непреодолимым. Вот в тот момент он считал, что столкнулся с божеством. Священными человек считал такие силы природы, места или существа, которые, как ему казалось, проявляли к нему определенное внимание или оказывали влияние на его действия – негативное или позитивное, благоприятное. И тогда люди робели, боялись, ужасались или любили, очаровывались – смотря по обстоятельствам. Но в любом случае человек во все времена нуждался в почитании каких-либо святынь.

    Эпизод второй: ЭКЕХЕЙРИЯ! ЭКЕХЕЙРИЯ! ЭКЕХЕЙРИЯ!
Олимпия для древних греков означала гораздо большее, чем географическая точка на земле: здесь находилось освящённое богами место, где самые именитые атлеты из всех греческих городов боролись за право быть «посвящённым» Зевсу Олимпийскому - а уж потом за честь родного города и собственную славу! 
В Олимпии эллины не только доказывали друг другу, чей город лучше, кто самый ловкий и сильный. Состязания, устраиваемые здесь в торжественной обстановке через установленные промежутки времени, являлись замечательным «громоотводом» в обстановке бесконечной цепи кровопролитных междоусобиц. В ту пору любой греческий город свободно мог найти повод для недружественных действий или военного конфликта с соседом, таким же греком, воюя с ним в одиночку или с солидарными союзниками. И только Олимпийские игры останавливали эти своего рода гражданские, внутринациональные войны. Хотя бы на время, но кровопролитие прекращались, и эллины, состязаясь в Олимпии, совершали очередной осторожный шажок к объединению греческой нации. Только в Олимпии, где в едином порыве сходились эллины материковой Греции и Сицилии, Азии, Африки, Босфора, Крыма и Кавказа – отовсюду, где проживал этот загадочный беспокойный народ!
          Каждые четыре года, начиная с конца июня, во всех греческих городах ожидали радостного сообщения олимпийских жрецов о назначении даты священных Игр. Такие даты всегда выпадала на лето, как велели предки, ибо «Солнце – символ мужской половой принадлежности, оттого сила мужчин в летнее солнцестояние возрастала»... 
Расчеты по определению «Солнцеворота» совершались по Луне, с учётом «Великих», то есть високосных годов, и обычно этот момент наступал, когда истекали 1417 дней и ночей после предыдущей Олимпиады. Это происходило в ночь с 11-го числа месяца Аполлония, когда совпадение солнечного и лунного календарей благоприятствовало браку между Солнцем и Луной. 
Объявлялся очередной религиозный праздник всех греков – Иеромений. С этой радостной вестью быстроногие глашатаи-скороходы, их называли феоры, немедленно отправлялись по разным направлениям, чтобы сообщить эллинам радостную весть о начале нового Олимпийского года. На своём пути феоры громко выкрикивали: «Экехейрия! Экехейрия!», что означало «Священное перемирие», а те, кто слышал их призывы, подхватывали эти слова и передавали их дальше, как передают эстафетную палочку атлета-бегуна. На городских площадях, агорах, феоры громко возвещали народу: «Везде да пребудет желанный мир!», и отправлялись немедля дальше. 
            Вслед за добровестниками в греческие города вскоре прибывали спондофоры, «несущие священное перемирие» - официальные представители Олимпийского комитета. Спондофоры в роли «официальных лиц» Олимпии обладали дипломатическим статусом, особой неприкосновенностью, с которой считались все города в Греции, что было немаловажно в тревожные годы междоусобиц. Прибывая в любой город, спондофоры знакомились со списком участников предстоящей Олимпиады, которые заранее подготовили муниципалитеты, лично знакомились с атлетами, «определяя их физическую мощь и моральную суть». 
Одновременно олимпийские посланцы сообщали властям и Народному собранию городов о последних политических событиях в греческом мире, им известных, доводили до сведения атлетов установки Высшего Совета Олимпии по организации Игр. При встречах спондофоров с представителями местной власти соблюдались определенные дипломатические нормы и правила – почти такие, как происходили на международном уровне. А делалось это для того, чтобы не ущемлять суверенные права каждого греческого города. Но именно таким образом регулировались внутринациональные отношения Греции с крохотной священной Олимпией, претендующей на религиозную столицу. Подобно тому, как происходит сегодня в мире на уровне отношений двора Папы Римского, главы католиков мира, и прочих суверенных государств. 
              Иеромений длился целых 50 дней, срок большой, но была в том необходимость. В это время на территории материковой Греции и в греческих колониях за морем действовал единый для всех и самый важный из законов - «Экехейрия». Любой желающий успевал за эти дни попасть в праздничную Олимпию и вернуться домой, не беспокоясь за свою жизнь. Гости Олимпии во время Экехейрии ничего не боялись, потому что каждый путник, направивший свои стопы в Олимпию, считался гостем Зевса, был под его божественной защитой. И горе тому, кто нарушал сей закон!
Добирались, естественно, кто, как мог – пешком, на коне или на осле, а, может, на корабле, но каждый рассчитывал на свои ноги и, соответственно, финансовые возможности. Философ Сократ, большой любитель атлетизма, добирался из Афин в Олимпию целую неделю, пешком. Когда один его знакомый, проявив участие, поинтересовался, не утомился ли он в дороге, Сократ, в свою очередь, удивился, спросив:  «Разве ты сам не ходишь целый день по Афинам и по своему дому? Так и в путешествии: ты гуляешь, потом обедаешь, ещё гуляешь, ужинаешь, потом спишь… А через пять-шесть дней таких неутомительных прогулок ты уже дойдёшь до Олимпии»... 
Во время длительного путешествия в Олимпию паломник мог постучаться в двери дома любого грека, богатого или бедного, напроситься на ночлег. Древний закон гостеприимства обязывал грека, хозяина, принять нежданного гостя или даже гостей. Но для Древней Греции такое «гостевание» вовсе не означало душевное радушие нежданно пришлым людям.
 Оказывается, такого понятия, как мы сегодня представляем, в античности не существовало. «Гостевание» лишь означало правовое обеспечение отношений жителя одного греческого города с гражданами другого греческого города. Гостем считался любой свободнорожденный грек, прибывший в «чужой» для него город на территории Греции – это мог быть торговец, странствующий философ или «официальное лицо», участник делегации или посольства. В то жестокое время, как и везде, отсутствовали единые для всех жителей Греции правовые нормы, обеспечивающие чужеземцам личную безопасность, ограждающие его от посягательств на жизнь, честь и достоинство, не говоря об имуществе и товарах. А любой иногородний грек был для другого грека чужеземцем, которого можно в иное время взять в  плен и затребовать выкупа, убить, сделать рабом или просто убить! 
Потому местное «гостеприимство» выступало лишь гарантированной формой защиты таких людей во время пребывания в чужом для них городе. Стремление же эллина принять иногородца, не обидев его ненароком, отнюдь не вызывалось благими намерениями - им руководил чуть ли не животный страх перед карой Зевса Ксенона, «Оберегающего», поскольку существовало убеждение, что любой гость находятся под защитой всесильного и грозного бога. Тем более, паломник или атлет, устремившийся в дни Экехейрии в священную Олимпию. Именно такая «уважительная» причина надежно удерживала «гостеприимного» хозяина дома от беспричинного отказа принять «чужака» или, ненароком, грубо обидеть его. 
В каждом греческом доме, когда-либо принимавших «гостей», хранились особые «Зевсовы знаки», иначе - про-ксении, представляющие собой игральные кости, распиленные на половинки: одну из них вручал хозяин гостю при расставании, а другую половинку он оставлял у себя. Позднее внешним признаком «гостеприимства» стали небольшие пластины из свинца или обожжённой глины с указанием имени предка её обладателя. Такие «знаки» позволяли проксенам - «гостям» и «гостеприимцам» и даже их потомкам - при очередной встрече подтверждать друг другу своё знакомство - и, тем самым, законное право на взаимное уважение друг друга и даже семей. Отголосками столь прекрасного обычая может служить в наше время вручение хозяевами своим гостям при расставании памятных «гостинцев». 
 В дни священного праздника ни один грабитель не осмеливался обидеть паломника, направлявшегося в Олимпию и обратно: ни грабежом, ни кражей личного имущества или даже попыткой сделать рабом. Прекращались разбирательства в судах, отменялись казни преступников, а имущество граждан становилось неприкосновенным для судебных приставов. 
По всей Греции воцарялось мирное спокойствие, а между воюющими городами намечалось перемирие. Все греческие армии обязаны были разоружиться - в противном случае можно было навлечь на себя страшный гнев богов и осуждение эллинов. А если у кого была нужда проходить с войском через Элиду, на землю Олимпии воины вступали без оружия, сдав его на берегу Алфея, и только покинув священное место, получали его обратно. Вот теперь становится нам понятным, почему Олимпия осталась без фортификационных укреплений и крепостных стен – ее жителям некого было бояться! 
		По поводу праздничного настроения, охватывающего в дни Олимпиад, безумные головы эллинов, показателен случай, связанный с вторжением армии персидского царя Ксеркса* на территорию Греции. 
		Персы остановились перед узким горным проходом в Фермопилах, а им противостоял заслон всего из 300 спартанцев и 700 феспийцев под предводительством спартанского царя Леонида. Перед тем греческие города обещали Спарте срочно выставить в помощь довольно внушительное союзническое войско, но «помешала» Олимпиада: последний день Олимпийских игр как раз выпал на 1 сентября 480 года, когда все греки праздновали и чествовали своих атлетов. 
		Ксеркс, обнаружив, что перед ним лишь горстка греков, спросил Демарата, бывшего у него под рукой спартанского царя-изгнанника, почему так ведут себя греки… Демарат объяснил, что «грекам сейчас недосуг воевать с персами ибо они чествуют олимпионика Феагена из Фасоса, который победил в панкратии!»… Изумлению царя персов не был пределу: «Благие небеса! – воскликнул он. – С кем приходится нам воевать? Эти странные греки состязаются друг с другом не из-за денег, но ради чести и славы!» 
		Как знаем из истории Древней Греции, царь Леонид не дождался помощи греков: он погиб со всеми остальными героями. Греция содрогнулась, но было уже поздно: следом пали Афины, город персы разрушили, разграбили ценности. Опозоренной и разоренной Греции ничего не оставалось делать, как объединяться в едином порыве, выступать против Персии. После были славные победы эллинов при Саламине, Платеях и Микале.

Но мы немного отвлеклись - возвращаемся в Олимпию,  ожидающую своих гостей. 
Нарушителей законов Экехейрии наказывали огромными штрафами и, более всего, ненавистью всех эллинов. Осуждение отступников подобного рода было настолько велико, что им легче было просить для себя смертной казни! Известен факт, когда Элида подала в третейский суд Олимпии жалобу на Спарту, обвиняя ее в недружественных действиях: Лапреон, извечный возмутитель спокойствия,  принял во время Олимпиады тысячу вооруженных спартанцев, которых хотели использовать против Элиды сразу после священных Игр. Суд постановил: оштрафовать Спарту на 2000 мин – а это почти 700 кг серебра – из них часть предназначалась в дар святилищу Зевса Олимпийского, другая же – пострадавшей стороне, Элиде, в качестве моральной компенсации. 
Спарта, на тот момент самое могущественное в Греции государство, отказалась выплачивать штраф, оправдывая свои намерения тем, что в Лапреон, якобы, были посланы не воины, а чуть ли не мирная делегация – «для установления деловых контактов, общественного порядка и спокойствия среди жителей»... Хотя в действительности лапреонцы давно покушались на часть земельных угодий в элейцев. А спартанцы поддержали притязания Лапреона, направив туда своих воинов наемниками... 
Спартанцы долго упорствовали, отказываясь выплачивать назначенный штраф, но когда летом 420 года до н.э. у судей терпение, как говорится, лопнуло, Олимпийский комитет постановил не допускать Спарту и Лапреон к участию в 90-х Играх. Им запретили не только посылать своих атлетов для участия в состязаниях, но даже появляться в святилищах Олимпии, совершать жертвоприношения, что означало запрет на общение с богами, покровительствующими Олимпии и каждому эллину, разумеется! 
Запрет действовал до тех пор, пока виновная сторона не выплатила штраф полностью. Ещё известен случай, когда царь Македонии Филипп II, отец будущего Александра Великого, лично выплатил большой штраф за одного своего солдата, осмелившегося ограбить путника, спешившего в Олимпию. Филипп, имевший огромное военное и политическое влияние на греческие города, не посмел пренебречь священными законами Олимпии! 
         
Семь главных дорог и великое множество прочих остальных, протоптанных паломниками из одного города в другой, вели в праздничную Олимпию. Нескончаемая череда пеших людей, а между ними ездовых и вьючных животных, перемещалась в одном направлении, поднимая густую рыжую пыль. Пыль назойливо лезла в глаза, садилась на оголённые потные тела и намертво прикипала к безнадёжно выгоревшей дорожной одежде путников и к взмыленным крупам лошадей и вьючных ослов. Казалось - да так оно и было на самом деле, - никакая сила не могла остановить этот живой целеустремленный поток! 
Главной из дорог считалась та, которая называлась Олимпийской, что выходила из Элиды, вытянувшись по живописной долине до Олимпии почти на пятьдесят километров. Дорога шла всё время в одном направлении, а возле малоприметного городка Летриний она сворачивала к источнику Пиер. В его священных водах омывались уставшие с дороги олимпийские судьи, элланодики, которые шли в Олимпию, каждый из своего города. После совершения очистительного ритуала судьи приносили жертвы Зевсу – это был всегда упитанный молодой кабанчик, - давая клятву Зевсу, что будет судить по справедливости и в строгости древних законов. 
               Дальше на пути стоял уютный городишко Скиллунт, известный после 370 до н.э. тем, что на его окраине поселился Ксенофонт. В качестве военачальника «десяти тысяч греков» он вывел из Персии практически без боя греческих наёмников, ранее служивших персидскому царю Киру Младшему и отказавшихся перейти на сторону Артаксеркса (после убийства Кира), и сразу стал национальным героем Греции. Ксенофонт жил в Скиллунте до 334 года и за это время написал свой знаменитый исторический труд «Анабасис», представлявший собой добросовестный отчет очевидца и участника этого славного похода. 
Как информировал автор, соратники поручили ему построить в Скиллунте небольшой храм в честь богини Артемиды Алфейской, оберегавшей их в тяжких испытаниях. Каждый выделил из военной добычи свою долю, передав её Ксенофонту с наказом. Павсаний в своей книге «Путешествие по Элладе» утверждал, что «сама Артемида указала место в Скиллунте, где стоять её храму», а Ксенофонт в роли ее доверенного лица лишь приобрёл для богини сей прелестный участок. 
Как и пожелала покровительница греческих воинов и охотников, в здешнем лесу, примыкающем к пашне, в изобилии водились зайцы, кабаны и олени. На свободном участке Ксенофонт построил алтарь и храм, в точности повторяющий величественный храм Артемиды в Эфесе, правда, заметно меньших размеров. Даже статуя богини для этого храма представляла собой абсолютную копию богини, что стояла в Эфесе, «но была она не из чистого золота, а из драгоценного кипарисового дерева»... 
Вокруг храма высадили различные фруктовые деревья, а рядом поместили каменную стелу с надписью: «Священный участок Артемиды. Владелец, собирающий с него доходы, обязан ежегодно приносить в жертву богине десятую их часть, а из остальных средств содержать храм. Если он этого не исполнит, ему воздаст богиня». Никого карать Артемиде не пришлось, ибо Ксенофонт добросовестно выделял десятую часть плодов со всех своих полей и сада, и приносил всё это в дар строгой богине. 
А на доходы поместья, получаемые от продажи урожая, Ксенофонт обеспечивал окрестных жителей своим посевным ячменем, выпечкой хлеба, хмельным вином и плодами фруктовых деревьев. Также долей мяса – как от жертвенного животного, так  и от зверей, добытых на охоте... 
           
	После Скиллунта на этом же пути к Олимпии находилась Гераклея, известная местным жителям тем, что за городскими воротами бил из недр целебный источник с тёплой водой, имевшей стойкий и не очень приятный запах. Но зато исцелял Гераклейский источник, как утверждали древние, «абсолютно от всех болезней»... 

Паломники, посещающие храмы Олимпии, должны были знать вкусы богов, к услугам которых они обращались. У каждого из небожителей имелись определённые вегетарианские пристрастия, и жрецы, прикрепленные к жертвенным алтарям, с большой ответственностью относились к подобным «слабостям». Греческие боги не гнушались дарами труда человеческих рук. Земледельцы, выпрашивая урожайного года, приносили к алтарю спелые фрукты или вкусную домашнюю трапезу. Существовал даже определённый список фруктовых плодов и овощей, против которых античные боги не могли устоять: 
- Аристею, древнему богу земледелия и животноводства, по вкусу были спелые виноградные грозди;
- врачевателю  Эскулапу нравилась почему-то горчица;
- свежая дичь была угодна, и это понятно, богине охоты и лесного животного мира Артемиде;
- круглые плетёные корзинки, калафы, наполненные сочными плодами белого инжира, как и цветы душистой корицы, выставлялись перед изображениями Диониса;
- ветки лаврового дерева преподносились в дар богу любви Эросу;
- пчелиный мёд или мак  – богине плодородия Деметре;
- горсти мускатного ореха щедро насыпали в блюда перед изображениями солнечного бога Аполлона;
- петрушкой угощали богиню подземного царства Персефону;
- копчеными угрями - хозяина водных просторов Нептуна;
- Матери Земли - Гее по нраву были связки чеснока;
- богиня Луны и покровительница всех тайн Геката, оказывается, любили грызть на досуге кунжутные семена;
- Зевс, как мужчина в расцвете сил, употреблял абсолютно всё, что подавали ему на обед, но более всего ему нравились наливные яблоки… -
такой «витаминный набор» ежедневно готовился для олимпийских богов на жертвенных алтарях. 
Для бескровных жертвоприношений подходили всевозможные каши, соления и печения, иногда мёд, молоко или оливковое масло и даже простая вода; или кусочек благовоний сжигался на священном огне. Если верующий приносил вино, то богам доставалась лишь небольшая доза или всего несколько капель - остальное с удовольствием употреблялось всеми участниками «божественной трапезы». Обычай жертвенных винных возлияний закрепился в дальнейшем в праздничных застольях, когда развлекающиеся с пирующими гостями боги получали свою порцию «напитка Диониса» - в начале и в конце пиршества. Что же касается остальных продуктов питания, возможно употребляемых в качестве жертвенных даров богам, можно с уверенностью сказать, что рыба вообще не считалась пригодной для этих целей. Однако не всякая: ценных угрей из Копаидского озера боги принимали. В Беотии при ловле тунцов рыбаки всегда жертвовали десятую часть улова в пользу Посейдона. За неимением подходящей свежей рыбы в ход иногда шла соленая рыба, привезенная с Понта Эвксинского («моря Гостеприимного»), или Чёрного моря. 
Существовал особый  обряд приношения даров, называемый агальма, когда от имени жертвователя в сокровищницу храма подносился ценные предметы. Исходя из его денежной стоимости или художественной значимости, даритель ощущал на себе повышенное внимание бога и мог рассчитывать на безусловный успех своего затеянного предприятия. Агальмой могли служить дорогие сосуды, изделия из драгоценных металлов, скульптурные изображения, дорогостоящее оружие или предметы быта. Иногда жертвователь дарил своему божеству земельный участок, но доходы от него он имел право использовать по собственному усмотрению. Богам дарили здания и прочую недвижимость, денежные капиталы, плодовые деревья, виноградники или засеянные поля, домашний скот, иные одушевленные существа, носильные вещи и ювелирные украшения. Среди даров особо ценными считались рабы, которых предварительно отпускали на волю, обязывая их прислуживать в храме до конца жизни. 

После замечательного времяпровождения в таверне люди вновь бродили по улицам праздничной Олимпии, где интересная жизнь не затихала ни на мгновенье. Для эллина, вечно воюющего, кочующего и философствующего время, проведенное в Олимпии, являлось прекрасным досугом. Но досуг свой они ощущали как радость бытия, не в безделии, в отсутствии жёсткой необходимости зарабатывать на жизнь. Потому регулярное посещение Элейских и прочих подобных атлетических праздников, моление в храмах, участие в жертвоприношениях и праздничных торжествах составляло для каждого свободного эллина важную часть его активной жизни. 
В эти праздничные дни на улицах и площадях Олимпии развёртывались шумные цирковые представления, театральные спектакли и прочие зрелищные мероприятия, на которых зрители бурно реагировали на всё, что видели перед собой. На импровизированных уличных подмостках почти непрерывно шли выступления известных драматургов с новыми пьесами, народ узнавал персонажи знакомых правителей и политиков, откровенно смеялся над глупостями и плакал от радости. С наступлением темноты на улицах появлялись факелы с коптящим пламенем, становилось светло, как днём, и гулянье продолжалось почти до рассвета. 
В Олимпии  не было большой проблемы встретиться с известным философом, оратором или политиком – им тоже не чужды были простые человеческие радости и эмоции. Олимпия помнит блистательные выступления мудрецов - антиподов, Сократа и Диогена, отсюда началось триумфальное шествие принципиального афинского оратора Демосфена, начинающего историка Геродота и модного поэта Симонида. Здесь греческий народ с волнением слушал выступления Платона, Эмпедокла и Софокла, и даже «божественного» Пифагора, который посетил 62-е Олимпийские игры: «когда победителем в беге был Эриксий из Халкидики, и был он там особо популярен».  
В 360 году до н.э. во время очередной Олимпиады Платон посетил Олимпию, чтобы встретиться заодно с Дионом, влиятельным аристократом-оппозиционером сиракузского тирана Дионисия I. Дион уговаривал Платона принять участие в свержении тирана, но Платон благоразумно отказался: Сиракузы – суверенное государство! Молодой Аристипп встретил на Олимпийских Играх начинающего философа Исомаха, спрашивал его, чему учит его кумир Сократ, и «чем он так привлекает к себе несмышленых юношей». Услышав лишь малые крупицы сократовых речей, Аристипп был настолько сильно ими захвачен, что «стал худеть, ослаб, пока не достиг Афин и не узнал ближе Сократа»... 
Эксцентричный Диоген в Олимпии вел себя вызывающе, как всегда: во время состязания гоплитов в беге он бежал сзади, кричал, что это «он победил всех людей на играх своей «калокагатией»  (с греч. calocagathia - идеальное сочетание внешней и внутренней красоты человека). В другой раз Диоген, прибыв в Олимпию, заметил в праздничной толпе богато одетых юношей с Родоса. Он воскликнул: «Это - спесь!» Затем философ столкнулся с лакедемонянами, вызывающе одетыми в поношенные и потрепанные одежды. Диоген тут же сказал достаточно громко, чтобы услышали остальная публика: «Это тоже спесь, но иного рода!». Демонакт Киприот, знаменитый, но скромного характера философ, побывал в Олимпии в начале 1 века н.э., а жители, обрадовавшись такому событию, решили сообща поставить ему медную статую, как олимпионику. Он сказал им, чтобы они не делали этого – «а то люди подумают, что вы порицаете своих предков, которые не удосужились воздвигнуть памятных статуй ни Сократу, ни Диогену».
В Олимпии случались события, о которых долго потом говорила «вся Греция»…
Так, в 392 году до н.э. известный софист Горгий из сицилийской Леонтины обратился к народу со страстным обращением, предлагая объединиться против враждебной Персии, «пока не поздно»... Горгий страстно призывал греков отомстить персам за осквернение и сожжение афинских храмов во время нашествия Ксеркса... 
Через четыре года на следующих Играх его призывы повторил оратор из Афин Лисий, а затем его земляк Исократ, публицист и оратор – демократ. Он сказал тогда, что персы властвуют потому что их царь собрал вокруг себя войско более сильное, чем у каждого из греческих городов. Но достаточно объединить войска – «а при желании мы бы легко это сделали», - переправиться через пролив, где «можно безопасно собирать дань со всей Азии». Гораздо лучше воевать с персами на их территории, чем между собой бороться из-за гегемонии, заключил оратор. «Хорошо бы совершить этот поход ещё при нынешнем поколении, чтобы те, кто вместе переживали беды, насладились бы и благами, и не прожили бы жизнь в несчастьях»... 
   Геродот поведал одну интересную историю, тоже связанную с Олимпией - об тиране Афин Писистрате. Его отец Гиппократ (не путать с Гиппократом - известным врачом) во время Олимпиады посетил храм Зевса, и ему во время жертвоприношения было знамение: стоявшие у священного жертвенника котлы с мясом и водой без видимой причины неожиданно закипели (а огонь до этого момента вообще не разжигали!), и вода пролилась через край… Находившийся рядом лакедемонянин Хирон, обладающий даром провидения, объяснил это чудо как божественное предостережение. Он предупредил Гиппократа, чтобы тот не брал в дом жену, а если он женат, то пусть её отпустит, а если есть сын, то пусть откажется от него, ибо сын этот станет большим несчастьем для греков... 
Гиппократу следовало бы задуматься над пророчеством, но он быстро забыл о нём. Вернувшись домой, нашел для себя достойную невесту и женился. От этого брака родился сын Писистрат, который подрос и стал подумывать о тиранической власти над афинянами. А в 561 году до н.э. Писистрат действительно захватил власть в Афинах, став первым для греков тираном - правителем с неограниченной властью, постепенно истребившим все демократические институты и законы. Своими неблаговидными деяниями Писистрат вызвал большое недовольство сограждан, как и предупреждали в Олимпии боги его отца... 
Хотя, придерживаясь правды о Писистрате, его тирания принесла афинянам не только мрачные дни: он успешно боролся против аристократии и крупных землевладельцев, раздавал конфискованные земли мелким крестьянам; занялся строительством замечательных сооружений, среди которых великолепный храм Зевса Олимпийского и общественный водопровод – гордость эллинской инженерной мысли; при нём был возрождён древний праздник Больших Панафиней – подобие Элейских торжеств, и он же приказал впервые записать отредактированный текст поэм Гомера  - так называемая писистратовская редакция... 
  Однажды на очередных Олимпийских играх на стадионе среди зрителей появился Фемистокл – национальный герой Афин, дерзкий политик и опытный военный деятель. В 480 году до н.э. объединенный флот греков под его руководством разметал персидские боевые корабли у мыса Артемисий, не позволив персам реализовать своё огромное численное преимущество. Увидев его в Олимпии, все позабыли о состязаниях, встали и рукоплескали ему. Правда, через 10 лет, как это нередко случается, его же земляки обвинили в государственной измене и приговорили к смертной казни. 
Ещё в Олимпии видели знаменитого софиста Перегрина Протея, совершившего необыкновенное для этих священных мест жертвоприношение – самосожжение. Перегрин до этого скитался по Малой Азии, проповедовал среди греков идеи киников, посетил Палестину, где неожиданно принял христианство. Успешно усвоив философское образование и ораторское искусство, Перегрин быстро обрёл славу проповедника, пользующегося большим уважением и поддержкой среди богатых христиан. 
Потом он объявился в Риме, где, «сделавшись стоиком*, бранился на императора и власть»... Вернувшись в Грецию, Перегрин пламенными речами возбуждал народ к восстанию против римских завоевателей, а в 169 году н.э. он оказался в Олимпии. Как говорили потом очевидцы, Перегрин Протей, «...не находя на земле удовлетворения собственной душе, решил прекратить бесцельное и бесплодное существование, а именно - в пламени преобразиться в небесный эфир, из которого когда-то произошёл... В обозначенный им день, он сделал так, как возвестил заранее». 
Зрелище было эффектное, о чём говорили свидетели еще долго. Среди зевак находился некто Лукиан из Самосаты, ритор*, «человек со значительными дарованиями и образованием», - а он сказал своим друзьям по этому поводу: «Этот старый дуралей ничуть не глупее тех, которых он собрал посмотреть на свою хитрую проделку... 

 Чтобы завершить картинку праздничной Олимпии в ожидании грядущих состязательный баталий, приведем высказывание древнегреческого комедиографа Менандра, жившего в 3 веке до н.э.: 
«Что такое Олимпия? - Толпа, рынок, акробаты, развлечения, воры»…

Статуя Зевса Олимпийского получилась у Фидия настолько замечательной, что многие, кто впервые увидел ее, заговорили о новом «Чуде Света». И  чудо действительно состоялось! 
В день, когда ваятель объявил, что к статуе он больше не притронется – недоделок не было, - Зевс показался людям во всем божественном великолепии. Он прочно восседал на золотом троне, спокойный и уверенный, как и полагает быть всесильному богу, с 13-метровой высоты наблюдая за людской суетой внизу. Увидеть впервые «готового» бога могли не все, только рабочие и жрецы – но все с благоговейным ожиданием замерли под воздействием чуда. Потом впустили немногочисленных посторонних, паломников, что в нетерпении ожидали уже несколько дней такого разрешения… 
Входили в опистодом, внутреннее помещении храма, осторожно и с опаской.  Фидию интересно было узнать внутренне состояние человека, оказавшегося лицом к лицу с его творением - он увидел:  поначалу присутствовал только животный страх и даже ужас от фамильярной близости с богом, в душу закрадывалось естественное желание сжаться и стать незаметным, бежать прочь, пока не поздно... Затем тревожные чувства сами собой исчезали, уступая место простому человеческому любопытству, которое в итоге сменялось искренним восхищением от величественного и красивого зрелища... А по прошествии некоторого времени у человека появлялось умиротворение, впечатлительная душа наполнялась светлой радостью – и в итоге, наступало понимание реального, хотя и невероятного божественного совершенства... 
Сидящий на троне Зевс поражал своими размерами, и просторный храм казался ему тесным. Головой Зевс почти касался потолочной балки, и казалось, если он встанет, придётся разбирать кровлю. Но сомнения улетучивались с появлением восторга от всего увиденного... 
На голову бога Фидий водрузил тяжёлый венок, в котором веточки «оливового» дерева казались натуральными, хотя изготовлены были из чистейшего литого золота. На вытянутой ладони правой руки Зевс уверенно держал символ победы – фигурку богини Ники, из золота и слоновой кости. Левой же рукой сжимал царский скипетр с орлом в навершии. Изящно инкрустированный драгоценными камнями скипетр олицетворял единоличную власть Зевса над богами на Небе и людьми. Статуя Ники присутствовала не зря, так как в Олимпии атлеты состязаются в честь своих богов и во имя личной победы, а Ника должна была их вдохновлять на победные достижения. Золотое покрывало статуи, украшенное изображениями диковинных животных и цветами, мягкими складками скатывалось к нижней части фигуры. 
Могучая грудь Зевса характерно обнажалась, в подтверждение всеобщего мнения, что бог не только властитель Мира, но и зрелый мужчина, в объятиях которого перебывало столько богинь и земных красавиц. Прочный и одновременно изящный трон под Зевсом, украшенный золотом, драгоценностями, эбеновым деревом и слоновой костью, крепко стоял на четырех ногах, каждая из которых изображала радостно танцующую Нику. А вся композиция с сидящим Зевсом разместилась на каменном постаменте высотой в десять метров, на боковых сторонах которого были изображены остальные олимпийские боги. Здесь же находились его дочери - хариты и горы, оберегавшие покой отца. Ноги бога, обутые в золотые сандалии, опирались на франию, большую скамью, покоящуюся на золотых львах, а на поверхностях скамьи Фидий изобразил битву легендарного Тесея с амазонками. Когда у Фидия появились некоторые сомнения по поводу достаточной устойчивости статуи, он принял оригинальное решение, поставив по бокам четыре высокие колонны. Потом закрыл пространство между ними изящными, но прочными стенками, а чтобы пространство этих стенок «не гуляло», он симметрично разместил на них рельефные рисунки. Так появились, «к месту», изображения Атласа и Геракла, Тесея и Пирифоя, Эллады и Саламина, Геракла и Прометея, Ахилла и Пентесилеи, царицы амазонок. В последний момент Фидий добавил еще двух Гесперид, вездесущих стражей «райского» сада богов, где произрастали золотые яблоки... 
	Немало сомнений пережил ваятель, пока решал, каким должно быть покрытие пола в храме Зевса: при такой впечатляющей статуе полы должны были быть какими-то особыми! Обычно в греческих храмах полы набирали из мраморных плит светлых оттенков – как бы в продолжение темы открытого взорам неба. Но Фидий неожиданно избрал чёрный мрамор! Многие недоумевали, отказываясь его понимать, но когда увидели – согласились с замыслом гения: величественная статуя Зевса, выдержанная автором в светлых тонах (слоновая кость, золото) на тёмном фоне будто воспарилась в воздушном объеме храма. Великий мастер в очередной раз оказался прав! Вдоль стен пол немного приподняли, дали уклон в одну сторону: чтобы задерживать и собирать в одном месте накапливающееся оливковое масло. 
	Следует знать, что греческие жрецы обычно поливали маслом подобные статуи, а  такая процедура для слоновой кости была обязательной. Если этого не делать, пластины на статуе Зевса через некоторое время могли повредиться: пожелтеть или даже потрескаться - в Олимпии чувствовалось вредоносное влияние воздуха окружающих город болот. В других храмах тоже следили за сохранностью своих статуй, но везде поступали по-разному: в Афинском Акрополе, например, не влага была опасна, а, наоборот - сухой воздух, вследствие высокого расположения храма над городом. Местные жрецы устраивали своей богине периодические «купания», обычной водой, зато в Эпидавре статуя Асклепия, облачённая в пластины из слоновой кости, «исцеляла» себя сама. 
	С этой целью строители прежде вырыли колодец, куда скапливались грунтовые воды, а потом поверх колодца возвели статую: влаги достаточно, слоновая кость не пересыхала. В Олимпии перед Фидием возникла ещё одна проблема: солнечный свет, беспрепятственно попадавший через открытый проём в кровле храма, губительным образом воздействовал на одеяние статуи, а ночная сырость и дожди сказывались на сохранности примененных материалов. Решить полностью эту не простую задачу ваятель не смог, и только почти через 200 лет над Зевсом появился огромный занавес, достойный бога. Это был огромный полог, выполненный из тяжёлой шерстяной ткани пурпурного цвета - невероятно дорогой и украшенной яркими диковинными узорами. Упорно ходили слухи, что занавес этот похитили для Зевса Олимпийского воины царя Сирии Антиоха IV Селевка из главного Иерусалимского храма.
	Когда Фидий закончил свою замечательную работу, он был безмерно счастлив, уверенный, что подарил людям «живого» бога Зевса, воплощённого в статуе. Он обратился к ней: «О, бог Всемогущий, если тебе угодна моя работа, подай мне какой-либо знак!» Не успел он произнести слова, как ослепительная вспышка прочертила ясное небо над храмом, и молния ворвалась через открытый проем кровли, и ударила в мраморную плиту у самых ног Зевса (до сих пор туристам показывают это памятное место)... Фидий и все, кто был рядом, посчитали случившееся хорошим знаком: небесный «заказчик» принимал работу мастера. 
	
	Гениальный секрет Фидия, сокрытый в Зевсе, заключался в том, что «созерцая этого очеловеченного им  бога, люди ощущали его внутри  себя, в своём сердце, а значит, чувствовали себя, хотя бы на миг, тоже богами». Нам будет интересно узнать о впечатлении, которое производила статуя Зевса Олимпийского на современников Фидия и последующие поколения - как говорится, «из первых уст». Приведём высказывание римского полководца Луция Эмилия (228 – 160 гг. до н.э.), жестокого карателя греческих свобод. В Олимпии, куда он привел свои когорты, он увидел творение Фидия, которое уже простояло более 300 лет. Суровый римлянин громко воскликнул: «Нет, это – сам бог, я в том абсолютно уверен!»... Или вспомним греческого писателя и философа Диона Хризостома, Златоуста (40 – 120 гг. н.э.), который сказал: «Чей дух обременен заботой, кто испил в жизни чашу несчастий и горя, кого не навещает более сладкий сон, - пусть встанет он перед этим образом и позабудет обо всех трудах и тяготах, выпадающих на долю человека – так много Фидий вложил в неё света и милостей... Это бог мира, в высшей степени благостный, податель бытия, жизни и всех благ, он всеобщий отец, спаситель и хранитель мира!» 
	Безжалостное время не пощадило Зевса Олимпийского. Жрецы храма, добросовестно следившие за статуей, не зря беспокоились за сохранность слоновой кости: прошло 60 лет, и тонкие пластины стали расходиться по швам, показывая заметные трещины. Срочную реставрацию поручили известному скульптору Дамофону из Мессины, который великолепно справился с ответственным поручением, после чего Зевс Фидия простоял ещё четыре столетия. Во время римской экспансии император Калигула, примерно в сороковых годах н.э., позарился на греческую святыню, распорядившись перевезти статую в Рим – у римлян существовал странный обычай свозить на Форум «пленённых» чужих богов. Но когда рабочие принялись обвязывать канатами статую, «откуда-то неожиданно раздался громогласный смех, и все в ужасе разбежались»...
	Корабль, который Калигула послал за статуей, поразила молния, и он утонул вместе с командой... Озадаченный такими обстоятельствами император оставил в покое Зевса. А в 408 году н.э. император Восточной Римской империи Феодосий II, неистовый воитель с греческим «язычеством», приказал сжечь храм Зевса в Олимпии,  вместе со статуей! Но доверять этим сведениям не следует, так как знаменитую статую, якобы, видели еще через 70 лет  в Константинополе во дворце Лавса, где однажды случился большой пожар, и она окончательно исчезла из поля зрения...  
 	Называясь с полным правом автором и исполнителем статуи Зевса, Фидий ещё руководил реставрационными работами, был наставником для соратников по творческому цеху. Любых его усилий, даже гениальных, было недостаточно без их участия, без них миру не явилась бы красота и великолепие храма Зевса Олимпийского. Под началом Фидия работало большое количество профессионалов, среди которых оказалось немало одарённых, с «божьей искрой», мастеров, а гений Фидия объединил их в одном творческом порыве. Многие их имена, к сожалению, остались в небытие, ибо они мало, что значили рядом с гением Фидия. Да и в античности скульпторы, художники и прочие представители искусства не имели «общественного веса», считались обыкновенными ремесленниками. Это были всего лишь исполнители воли заказчиков, живущие за счёт собственного физического труда – а их божественный дар, творчество, было не в счёт! Стоит только вспомнить, что любой физический труд в рабовладельческой Греции свободные граждане глубоко презирали. Но сказать несколько слов о соратниках Фидия в его олимпийский период мы обязаны. 
	Это, прежде всего, его родной брат Панэнос. Он и еще несколько художников расписали стены храма на мифологические темы, к тому же Панэнос расцветил одежды статуи Зевса красками собственного приготовления. Насколько прекрасно всё было выполнено, судить трудно, ибо подобные творения служат людям не так уж долго, но следует знать, что античная живопись по некоторым параметрам несколько отличалась от современного художественного искусства. Древние греки, оказывается, предпочитали ограниченное количество цветовых компонентов, «выжимая» из них всё возможное, а порой, и невозможное. 
	Наиболее употребительными были жёлтый, красный, белый и чёрный цвета. Белую краску получали из перетёртой в тончайший порошок «мелосской земли», которую привозили из города Мелос, а жёлтый цвет, самый популярный – охра, изготавливалась из «аттической  глины»,  добываемой в Аттике. Для красного цвета более всего подходил «понтийский синопис», из причерноморского города Синопа, а киноварную краску изготавливали из ртути. Для получения чёрного цвета перерабатывали обычную печную сажу. Почему древние художники остановили свой выбор именно на этих цветах, не известно, хотя имеется научно обоснованная версия, что им больше не требовалось, поскольку в то время у людей был сильно развит прагматический дальтонизм. И такое объяснение близко к истине.  
	Греческие мудрецы, философы всех мастей, отказывая ремесленникам от искусства в достойном признании их творческого процесса, охотно рассуждали о природе цвета, считая ее «главнейшим компонентом приятсвенности восприятия зрелища». Демокрит, к примеру, различал только четыре основных цвета, из которых у него «состояние белого, черного, красного или зеленого обусловлены лишь различными формами атомов»... Согласно Платону, со световой теорией которого считались даже в суровом Средневековье, «цвета возникают от взаимодействия видимых частиц света с частицами, излучаемыми физическими телами»... А по Аристотелю, «любая гамма цветов состоит всего лишь из двух основных - черного и белого»... Небесную же радугу, не отрицая её «божественного» назначения, философ объяснял тем, что «солнце имеет большое число неполных отражений на облаках, причем цвета возникают вследствие отражения под разными углами»... 
	Соратники Фидия, художники, работая красками по свежей штукатурке, употребляли водяные краски. Эту технику можно сегодня наблюдать на знаменитых античных фресках, вроде «помпеянских», сохранивших до наших дней теплоту их рук. Особое впечатление производили картины, написанные в технике энкаустики – иначе, «разогревание восковых красок»: такие краски делались из горных минералов, истёртых в мельчайший порошок. Они потом смешивались с расплавленным воском и расфасовывались в небольшие кирпичики: кирпичики раскладывались на металлической палитре, нагревались и с помощью кисти или бронзового стержня, каутерия, накладывались на художественную доску - оставалось только особо старательно подогнать цветовые пятна друг к другу, и картина была готова. Чтобы произведение имело законченный «товарный» вид, лицевую поверхность изделия оплавляли над пылающей жаровней с углями - до получения приятного глазу блеска. 
	Художники по картинам обычно использовали отдельные доски из ценных твёрдых пород дерева, а краски на ней закреплялись особым клейким веществом, в состав которого могли входить камедь, яичный порошок и козье молоко. Следует отметить, что каждый художник, добиваясь нужного эффекта, шёл своим путём, исследуя и изобретая составные материалы для красок, как и методику живописи. Например, афинянин Полигнот (5 в. до н.э.), известный батальными сюжетами по стенным росписям, нашёл способ получения чёрной краски из высушенных и пережженных винных осадков. В той же манере и с теми же красками работал его напарник Микон, а придворный художник Александра Македонского Апеллес собственноручно приготовлял черную краску из прокаленной на медленном огне слоновой кости. 
	Живописец Фарразий пользовался для белой краски только привозным мелом из Эретрии, считая его естественный цвет наиболее белым. Алый или красный цвет у древних греков считался «царским», а краситель для него добывался из лесного плюща, священного растения бога Диониса - античные художники и поэты видели в нём сокрытые силы. По весне, когда в плюще от корней к листьям поднимается животворящий сок, стебель прокалывали в нескольких местах и ждали, пока не выделялась клейкая жидкость: «если её смешать с мочой и прокипятить, она обретёт цвет крови»... Так это или выдумка, неплохо бы проверить, а известный греческий историк Павсаний отмечал, что красной краской, от плюща, участники священных мистерий, культа плодородия, раскрашивали ею свои лица. 
	То же самое делали цари-жрецы на своих мистических празднествах. Гораздо позднее этот обычай перешел к римлянам, и уже их императоры и полководцы-триумфаторы румянили свои лица чудесной «священной» краской, отождествляя себя красным цветом с кровавым богом войны Марсом... А художник Кидей из Китноса изобрёл свой способ получения алого цвета путём особого пережога желтых минералов. Для мозаичных произведений в храмах Олимпии художники в качестве связующего использовали асфальт с поверхности Мертвого (Асфальтового) моря, он же применялся для инкрустации в художественных поделках – в качестве уплотнителя или закрепителя растворов.
	Последние годы великого мастера для историков остаются неясными, малоисследованными из-за противоречий античных источников. По одним данным, Фидий, довольный щедрым гонораром и богатыми подарками олимпийцев, засобирался в Афины. В Олимпии благодарные заказчики предлагали ему элейское гражданство, обещали подарить мастерскую и завалить заказами, а он предпочёл вернуться на родину. Оставив своих помощников завершать их собственные дела, Фидий отбыл в Афины – шел 440 год до н.э. 
	Его ученики продолжили в Олимпии работу: «Агоракрит изваял знаменитую «Немесиду», а Алкамен создал «Афродиту в садах». Предание гласит, что Фидий скончался в афинской темнице после того, как враги обвинили его в хищении большого количества золота во время очередной работы. А по другим сведениям, народ Олимпии вступился за него перед Афинами и внёс залог 40 талантов – с условием, что Фидий вернётся в Олимпию. Он, якобы, в 432 году там и умер... Но с 449 по 438 годы Фидий действительно работал в Афинах на Парфеноне, собственноручно создавая скульптуры и рельефы. Он вырезал тысячи фигур для метопов*, фризов и фронтонов, был живописцем и творцом живописных статуй, и надзирал за всеми работами по поручению нового правителя Афин - Перикла.  

До нас дошли несколько имен победителей, среди которых в 776 году до н.э. «первым в «диалосе» стал повар Кореб из Элиды». В 14-ю Олимпиаду почетный венок присудили бегуну Гипену из Писеи, на той же дорожке, а в «долихосе» сильнейшим признали лакедемонянина Аканфа. Скорость, с которой пробегали свою дистанцию участники забегов, как сообщают античные летописцы, вызывает не только восхищение, но и сомнение: «атлет догнал быстроного зайца, а другой скачущую лошадь»... Олимпионик Фидиппед сумел пробежать за два дня от Афин до Спарты, а это – не менее 240 километров! Другой участник Олимпиады по имени Агей, выиграв состязание днём, сбегал к вечеру домой в Аргос - за 100 километров, сообщил землякам приятную новость и ночью же вернулся в Олимпию - чтобы участвовать в следующих состязаниях по бегу! 
Был ещё знаменитый бегун Лад, которого лично обожал Александр Македонский. Встречались среди олимпийских бегунов и не столь знаменитые, но история их запомнила навечно. Элеец Горг побеждал в Олимпии шесть раз подряд в разных забегах. Бегун с острова Родос Леонид участвовал в четырёх Олимпиадах, раз за разом, всегда побеждая соперников. А однажды он получил 12 призов за победу в шести видах бега! Элеец Тисандр пробежал почти 20 километров всего за 1 час! Невероятную славу в «беге гоплитов» завоевал ликиец Гермоген из Ксанфа: его восемь раз увенчивали победными венками на трёх Олимпиадах. За этот подвиг восхищенные почитатели Гермогена назвали его «Гиппосом» («Конь»). 
Фракиец Полит из Керама, Афины, доказал всей Греции, что ему нет равных на любых состязаниях в беге: на одной из Олимпиад он принял участие во всех забегах, от самого короткого до самого длинного. Сразу же после победы в «беге простом», требующем наибольшей скорости, Полит принял участие в состязании на дистанции в «беге двойном», где вновь опередил всех именитых соперников. Затем он пробежал более длинную дистанцию, а потом ещё «шестерную», - и каждый раз побеждал! Обращает на себя внимание факт, что олимпиониками в беге часто  становились элейцы, но такому явлению есть объяснение. 
Дело в том, что многие атлеты прибывали в Олимпию из отдаленных городов Греции, уставшие с дороги, и потому они участвовали в состязаниях в худшей физической форме, по сравнению с местными атлетами. Не говоря уже о факторе «родных стен» для элейцев и мощной психологической поддержке многочисленных земляков. Желанная победа другим участникам доставалась  неимоверным напряжением воли, на пределе физических сил, и тогда случались неприятности. 
Спартанец по имени Лада на длинной дистанции был первым на финише, и тут же потерял сознание. Когда он пришёл в себя, его наградили почётным венком олимпионика. А  на пути в Спарту, где его ждали великие почести, герой неожиданно умер – «от избытка чувств и переутомления»… 
Лишь позднее атлеты, прибывающие на состязания из других мест, поняли полезность акклиматизации, и с той поры стремились прибыть в Элиду как можно раньше, загодя до Игр. Это было очень накладно в финансовом плане, но некоторые ухитрялись начинать тренировки невдалеке от Олимпии за год до начала очередной Олимпиады.  

Большинство несчастных случаев происходили, когда колесницы проходили мимо круглого алтаря «Тараксиппа», что означало «Ужас лошадей»: именно здесь колесницы сталкивались, цеплялись колесами и разбивались, а лошади вдруг сами убыстряли бег, взвивались на дыбы, не подчиняясь уже седоку. Греки считали это делом рук злого демона, хотя, возможно, лошади пугались собственных теней в лучах утреннего солнца. Или оттого, что впереди их ждал крутой и опасный вираж... Поэт Софокл в трагедии «Электра» описал подобный случай, когда столкнулись сразу восемь колесниц из десяти участников. А есть сведения, что в Олимпии в 462 году до н.э. на конных состязаниях из сорока участников до финиша добрался  только один! 
Теперь стоит рассказать о тех, кому досталось почетное звание олимпионика в состязаниях колесниц - в разное время и в различных ситуациях. Многие сведения сообщил всезнающий историк Геродот и другие античные авторы… 
Афинянин Алкмеон, сын Мегакла, держал четверку лошадей и победил в 47-й Олимпиаде (592 г. до н.э.). До этого он прославился тем, что помог чем-то царю Лидии Крезу. Крез решил отблагодарить Алкмеона, пригласил его к себе, оказал уважение и почести, как гостю, а потом решил подарить ему столько золота из своих кладовых, сколько Алкмеон сможет унести за один раз – Крез был очень богатый. Алкмеон, услышав от царя такое предложение, подготовился соответствующим образом: надел огромный не по размеру хитон и обулся в просторные котурны (высокие сапоги), какие носили только актеры-комики. Сопровождаемый царским казначеем, Алкмеон вошел в сокровищницу и увидел … горы золота. Он чуть не упал в обморок от изобилия золотых монет, драгоценных камней, ценного оружия и парадных царских одежд. Очнувшись, Алкмеон стал нагребать золото руками за пазуху, потом набил им доверху голенища котурнов, и даже насыпал золотой песок в свою густую шевелюру! Сверху того, набил золотом рот, - и так вышел к царю, едва волоча ноги в тяжеленных сапогах, весь раздутый. Крез, увидев его в таком виде, расхохотался - ему было приятно видеть, как уродуются люди ради золота, - но разрешил Алкмеону все золото взять с собой. И даже подарил ему мула, чтобы довести «подарок» лидийского царя до дому. Говорят, именно после той встречи с Крезом Алкмеон купил себе четверку резвых коней, выступил  на Олимпиаде и стал олимпиоником.
Демарат, царь Спарты с 510 по 491 гг. до н.э., прославился не только подвигами в сражениях с врагами и «великим благоразумием», но и тем, что был единственным спартанским царём, «который доставил своему народу славу победы в Олимпии четвёркой коней»...
Афинский аристократ Мильтиад, сын Кипсела, в 560 году до н.э. победил в состязании колесниц на Олимпийских играх. Уже в ореоле олимпийского успеха он при поддержке Писистрата основал афинскую колонию на полуострове Херсонес (на западном берегу Геллеспонта). 
Афинянина Кимона, сына Стесагора, деспот Писистрат изгнал из Афин. Во время изгнания ему случилось победить в Олимпии в 532 году с четверкой коней. Одержав победу в невероятно трудной борьбе, Кимон получил олимпийскую награду – оливовый венок. На следующей Олимпиаде в 528 году Кимон опять победил на этих конях, и на этот раз посвятил свою победу Писистрату, своему гонителю – и был прощён: ему было позволено вернуться. Уступив деспоту победу, Кимон получил по уговору возможность вернуться в Афины. На этих же конях он в 524 году в третий раз одержал победу в Олимпии. С той поры он собирался почивать на лаврах, но, когда уже самого Писистрата не было в живых, сыновья Писистрата приказали наемным убийцам подстеречь Кимона ночью в засаде вблизи Пританея. Погребен знаменитый олимпионик перед городскими воротами за улицей под названием «Через Келу (лощина)». Напротив похоронили его славных коней, которые трижды принесли ему победу в Олимпии. Их предварительно убили. 
Каллий из Афин, один из всех граждан, кто осмелился купить имение тирана Писистрата после его изгнания, имея к нему смертельную вражду. Этот Каллий заслуживает упоминания не только за это деяние: он завоевал первую награду  в Олимпии на беговой лошади, а на четверке – вторую. На Пифийских играх в Дельфах он прежде получил награду и прославился своей роскошью по всей Элладе. А затем он стал щедрым отцом для своих трех дочерей, достигших брачного возраста: роскошно одарил их и позволил каждой выбрать себе среди афинян мужа, какого она сама хотела, и тому отдал её.
Клисфен, тиран Сикиона, одержал победу в Олимпии четверкой коней. По этому случаю, он велел объявить через глашатая, что если «кто среди эллинов считает себя достойным быть зятем Клисфена, может на 60-й день или раньше прибыть в Сикион» – так как Клисфен решил праздновать свадьбу дочери в течение года, начиная с 60-го дня. Тогда все эллины, которые гордились своими предками и родным городом, отправились свататься в Сикион. Для развлечения гостей Клисфен велел устроить конское ристалище и гимнастические состязания. Среди множества женихов, прибывших отовсюду, где жили греки, был Леокед, сын Фидона, тиран Аргоса, того самого Фидона, который ввел в Пелопоннесе меры  и вес и был самым дерзостным из всех эллинов: он изгнал элейских судей из Олимпийских игр и сам руководил состязаниями. В конце - концов, свадьба Леокеда с дочерью Клисфена состоялась.
Элеец Тисамен из рода Иамидов отправился в Дельфы вопрошать оракул о собственном потомстве. Прорицательница Пифия изрекла: «Ты одержишь победу в пяти величайших состязаниях»... Тисамен истолковал оракул, как услышал, усердно занявшись тренировками и гимнастикой. Он одержал победу в Олимпии в конных состязаниях и даже в пятиборье, за исключением одного рода состязаний, где его противником  был Иероним с Андроса. Позже оказалось,  что речь шла о воинской доблести, и он в войне против персов Ксеркса одержал в пяти великих битвах, за что все греки были ему благодарны.
Среди победителей в конных состязаниях в 496 году до н. э. встречается знакомое имя Эмпедокл. Это дед известного философа Эмпедокла, победивший в езде на четырехконной колеснице в Олимпии.  
Гелон из Геды, что в Сицилии - в 488 году до н.э. был победителем в состязании на колесницах в Олимпии. Когда в 485 году изгнанные из Сиракуз аристократы попросили его помощи, как авторитетного олимпионика, он согласился, собрал всадников и завоевал Сиракузы. Потом допустил туда аристократов, установив вначале собственную тиранию.
В 648 году до н.э. на 9-х Олимпийских играх в программу конных состязаний добавили «скачки всадника на лошади»: «…а конь по кличке Кравксид, владелец которого был из Краноса, прибежал тогда к финишу первый»... Иногда проводились комбинированные состязания, во время которых всадник на скаку спрыгивал с лошади, пробегал определенное расстояние рядом, а потом на ходу вновь запрыгивал на свою лошадь... Во время проведения 93-й Олимпиады, в 408 году до н.э., устроители впервые включили состязания на двухколёсных повозках, запряженных двумя лошадьми. Такая повозка называлась «бига» (тогда напрашивается вопрос: не отсюда ли в русском языке появилось слово «бега»?), а состязания -  «синорида», - и «Эвагор из Элиды стал олимпиоником, а в другой раз, при эфоре Евархиппе в Спарте и архонте Евктемоне в Афинах, первым был Евбот из Киренеи»...  Конные бега стали ещё более зрелищными и непредсказуемыми, когда во время 99-й Олимпиады в колесницы стали впрягать молодых жеребцов, -и «колесница, управляемая твердой рукой Сибариада из Лакедемона пришла первой»... Имеются сведения о победителе в синориде на 128-й Олимпиаде: это была молодая женщина, имя её Белистика, и она из приморской части Македонии – уникальный для Греции случай! А на 131-й Олимпиаде олимпиоником признали Тлеполема из Ликии. 

Эпизод девятый: ТЕНЕЛЛА! ТЕНЕЛЛА!
Награждение победителей в Олимпии происходило следующим образом. 
Двенадцатилетний мальчик, избранный жрецами из числа сверстников, ритуальным золотым серпиком срезал с оливового дерева молодые веточки, здесь же у храма Зевса. Из этих ветвей девственницы храма Геры плели определенным образом венки, которые хранились в особом помещении до наступления торжественной процедуры. Когда после очередного агона глашатай громко объявлял зрителям на трибунах имя нового олимпионика, главный судья водружал венок на голову победителя поверх его шерстяной повязки, называемой лена. Торжествующий олимпионик пробегал по дорожке стадиона вдоль трибун, а глашатай тем временем продолжал выкрикивать имя его отца и название родного города, прославленного теперь в веках своим гражданином, героем. И больше никаких почётных призов и, тем более, ценных подарков! 
Но, к чему лукавить, олимпионики обретали пожизненное, да и послежизненное всенародное признание – этого было достаточно! После завершения состязательной части Игр олимпионики надевали самые лучшие одежды и отправлялись в Альтис, где жрецы и организаторы состоявшегося праздника чествовали победителей. Герои Греции, а теперь иначе их не назовешь,  проходили по заполненным людьми, и без того тесным, улицам Олимпии, они слышали в свой адрес приветственные крики восторженно радостных земляков: «Слава тебе, могучий герой (например, Феаген)! Слава тебе, олимпионик (например, Леонтиск)! Слава вам, благородным героям! Тенелла, тенелла!  - «Слава победителям!»
Олимпионики с почётными оливовыми венками на головах, разъезжали по городу в богато разукрашенных колесницах или верхом на лошадях, а то и важно шествуя пешком. Восторженные поклонники буквально засыпали их цветами. Вместе с ними в торжественном порядке шли уважаемые старейшины, жрецы и судьи, почётные гости и выдающаяся общественность, граждане Олимпии и победители прошлых Игр. Замыкали процессию многочисленные метеки – жители Элиды, выходцы из других греческих городов, не имеющие гражданских прав в этом городе. Они несли зонтики, складные сидения и стулья, драгоценные сосуды, чаши и амфоры с вином – всё для предстоящего весёлого праздничного пира. 
Процессия подходила к алтарю «Двенадцати богов», где все олимпионики, старые и новые, принимали участие в обильных жертвоприношениях. Победители искренне благодарили своих небесных покровителей за поддержку во время состязаний, дарованную им победы в трудной, но честной борьбе. Потом участники пира собирались в большом городском зале, где начиналась завершающая программа празднества – богатая разнообразными блюдами и впечатлениями мужская пирушка. Здесь расслабленные всеобщим вниманием олимпионики бесстыдно «купались в славе»: в их честь теперь, словно богам, поднимались полные чаши с дорогим вином, их имена произносились рядом с Зевсом, Аполлоном и прочими богами Олимпа, известные поэты экспромтом слагали торжественные пеаны и оды, а хоры распевали гимны, вознося к небесам их героические имена - впору закружиться не только хмельным головам! 
Те, кто не принимал участия в праздничном застолье - помещение не могло вместить всех желающих - не обижались и, тем более, не грустили, а с интересом наблюдали и соучаствовали издали, отмечая победу своих любимцев на свои, кровные... 
          После завершения очередной Олимпиады имена победителей, как было заведено ещё при царе Ифите, заносились на бронзовые диски, хранившиеся в Олимпии в библооне гимнасия. К тому же олимпионик, отличившийся  в Олимпии три раза, имел право установить собственную статую, в бронзе или в ином «вечном» материале, которая стоила немалых денег. Местонахождение статуй олимпиоников определили в священном Альтисе на отдельной террасе, на так называемой «Аллее Славы». Еще одну статую, а то несколько, водружали на родине героя. 
		
		Традиция ставить изваяния в честь победителей повелась в Олимпии ещё с 5 века до н.э.,. До 628 года до н.э. статуи изготавливались, как бы мы их сейчас назвали, «типовые» - без узнаваемого портрета личности заказчика. Если заказывалась, к примеру, статуя борца, ваятель делал стандартную статую, изображавшую явно борца, атлета, а потом с ней прикреплялась табличка с именем человека, кого она должна изображать. Таким образом изображались победители всех Игр до определенного времени. 
		Объяснение здесь одно:  древние греки ставили в храмах только изображения богов, но не человека - не осмеливались. Но по прошествии некоторого исторического времени атлет, трижды получивший заветный венок олимпионика, в представлении сограждан обретал божественную славу, становился в сознании эллинов «ближе к богу», то есть, «Посвященным». И тогда он получал право заказывать свое собственное, уже узнаваемое изображение! Впоследствии заказ личных статуй превратился в обычную норму, и даже лошади удостаивались такой чести, как мы уже знаем. 
		Считается, что автором первой узнаваемой статуи, изготовленной с натуры, был ваятель Агелад из Аргоса, изобразивший знаменитого кулачного бойца Праксидаманта из Эгины, победителя 59-х Олимпийских игр. А вскоре ваятель Канах из Сикиона выполнил замечательную статую по заказу панкратиаста Рексибия из города Опунта – он победил на 61-х Играх. Антенор из Афин был также признанным мастером бронзового литья, ваятелем статуй знаменитых олимпиоников. 
		Не обошлось без курьезов: Павсаний рассказал об Эвботе из Кирены, кому оракул предсказал победу на очередных Играх в состязании колесниц. Зная, что изготавливать статую у ваятелей в Олимпии будет очень дорого, Эвбот решил сэкономить деньги и заказал её у себя в городе -  загодя. Статую Эвбот привёз с собой в Олимпию и, что удивительно, действительно победил в труднейших состязаниях – или оракул не подвёл, или атлет испугался позорного проигрыша!  Не нести же тяжеленную статую бесславно назад! 
		Немалые расходы по изготовлению статуи оплачивал сам олимпионик или члены его семьи, но часто земляки, благодарные за славу, что при его содействии обрел их город, заказывали статую вскладчину или за счёт городской казны. Бывали даже случаи, когда статуи выполнялись из чистого золота! В то время так и говорили об олимпионике: «Самое драгоценное имущество у этого эллина – его золотая статуя в Олимпии!» Дурной пример подал Кипсел, тиран Коринфа: он пожертвовал в Олимпию статую Зевса из золота, а в Дельфы - бронзовое дерево – тщеславный памятник тиранической власти в этих священных для каждого грека местах. 

В родном городе олимпионика встречали как триумфатора: в крепостной стене специально делали пролом, означающий, что «городу с этого дня уже ничего не угрожает, если в нем живет «Посвященный Зевсу». Даже крепостные стены не нужны – враги должны обходить стороной этот город! Олимпионика, разодетого в пурпурные («царский» цвет!) одежды, проносили через пролом на руках или он въезжал на квадриге в окружении огромной свиты друзей и почитателей. Рассказывали, что Эксенет из Агригента, сицилиец, после своей победы в Олимпии въехал в родной город в сопровождении бесконечного ряда колесниц, из которых только 300 были запряжены лошадьми белой масти! 
Ослепительно красочная процессия направлялась вначале к храму Зевса Олимпийского, где олимпионик посвящал богу свой почётный венок, а потом к городской управе – пританее. В этот день герой обходил город с толпой родных, знакомых и друзей, посещал остальные храмы, позволяя согражданам восхищаться собой. На всём пути шествие сопровождали громкие звуки труб, радостные крики и хвалебные гимны в честь победителя Олимпиады. В завершение торжества олимпионика и его земляков ожидало роскошное пиршество, устроенное городскими властями. Так, или немного иначе, происходило почти в каждом греческом городе, куда возвращался их земляк – победитель Олимпийских игр. По прошествии года, и далее по времени, горожане не уставали чествовать олимпийского героя, продолжая оказывать ему всевозможные почести и устраивая великие торжества в его честь, не уступавшие по размаху и затратам предыдущим. 
Помимо того городские власти не обходили своего знаменитого гражданина вниманием и заботами: за счёт казны устанавливалась его статуя, на алтарях совершались богатые жертвоприношения, оказывались всевозможные почести, как божеству, а сам олимпионик и даже члены его семейства освобождались от обременительных государственных налогов. Во славу олимпийских побед героя исполнялись триумфальные оды, с музыкой и танцами, а частные лица в визитах и просто при встрече на улицах преподносили дорогие подарки. В некоторых городах олимпионикам присуждалась единовременная премия: афиняне, например, награждали суммой в 500 драхм*, а в иных местах учреждалась пожизненная рента, вроде пенсии. Размер содержания был примерно 180 драхм в месяц - это называлось «иселастик». Немощных и престарелых олимпиоников старались поселять в муниципальном жилье, кормили и одевали за счет городской казны. Если они кому-то задолжали, его финансовые обязательства выкупались общиной или прощались кредиторами вовсе. За олимпиониками резервировались самые почетные места в театрах, многих усопших героев хоронили за счет государства в дорогостоящих, почти царских  гробницах. Им предлагались доходные государственные должности, как, например, заведывание гимнасиями, а в некоторых случаях даже царский трон! Есть такой исторический факт: в 385 году н.э. на  291-й Олимпиаде Вараздет из Армении стал победителем в кулачных боях, а вскоре счастливые сограждане провозгласили его своим армянским царём. 
В Спарте  было принято, чтобы во время построения войска перед битвой и дальнейшего движения навстречу врагу, в первом ряду вместе с царем шел воин, победивший на последних Олимпийских играх. Рассказывают, что одному молодому спартанцу предлагали большие суммы только за то, чтобы он поддался сопернику на решающих состязаниях, а он отказался и победил. «Какая тебе польза от твоей победы, почему ты ради неё отказался от возможностей стать богатым человеком?» - спросили потом его. «В сражении я пойду рядом с царем впереди войска» - гордо ответил олимпионик. 
Павсаний рассказал о панкратионисте Дориэе из города Фурий, который совершил настоящий подвиг: он трижды побеждал в Олимпии, одержал 8 побед на Истмийских играх, столько же на Немейских и на Пифийских. В этом качестве он воевал в обычной для Греции гражданской войне – Фурий против Афин, был афинянами пленен. По законам военного времени Дориэю грозила смертная казнь, в лучшем случае – рабство. Но жители Афин, помня его олимпийские заслуги, позволили ему удалиться, «не подвергнув справедливому наказанию, и не причинив ему никакого вреда»... Были и другие случаи в жизни олимпиоников, когда, например, прекращались войны и конфликты «без крови», всего лишь их авторитетным вмешательством. Нередко власти чеканили монеты с изображением своего Великого земляка, и такие деньги имели широкое хождение наравне с ликами на них богов и царей. 
Но иногда народные герои забывали о скромности или кощунственно наделяли себя божественными атрибутами, наравне с легендарными правителями и богами. Некто Килон, афинский аристократ, победивший на Олимпиаде в 640 году до н.э., сильно возгордился и решил, что он готов управлять согражданами. С этой целью Килон подготовил в Афинах заговор против демократии и народа, и в 632 году попытался установить тиранию, захватив Акрополь, где афиняне устроили свой арсенал оружия. Но его затея потерпела крах, ибо сторонники Килона были убиты по приказу архонта Мегакла в храме у алтаря -  там они прятались в надежде на спасение, поскольку у древних было принято сохранять жизнь преступникам, если те находились вблизи кумирни бога, как «умоляющие о защите». В данном случае бунтовщиков склонили выйти из храма, оторваться от алтаря, пообещав не наказывать их. 
Или другой пример, пентатлист Эвфимей из Локр установил собственную статую в храме Зевса, совершая жертвоприношения прежде своему собственному изображению, а потом богу, «будто он сам всесильный бог»! 
Но если не принимать во внимание некоторые исторические эпизоды, касающиеся жизни олимпиоников, делаем вывод, что фактическая слава победителя древних Олимпийских игр распространялась пожизненно, причем не только на самого олимпионика, но и на его семью, родной город и  всё его отечество - и в этом заключалась реальная привлекательность звания олимпионика - суперпочётного титула в Древней Греции! 

История Олимпийских игр сохранила не только славные имена, но, увы, и «отрицательных» персонажей. Кревг из Эпидамна и Дамоксен из Сиракуз, знаменитые кулачные бойцы: перед решающей встречей они клятвенно пообещали друг другу (Зевс свидетель!), что биться будут по-честному, и некоторое время действительно держали слово. Во время  поединка силы противников были почти равные, никто не уступал, но в какой-то момент Кревг сильно ударил противника по голове и, увидев, что Дамоксен выстоял, приготовившись к ответному удару, прикрыл руками лицо и грудь. Дамоксен, заметив это, раздражённо крикнул: «Приподними руки!» - а когда Кревг открылся, Дамоксен резким движением руки ударил его вытянутыми пальцами, как разящим мечом, под ребра... И, схвативши внутренние органы Кревга, вырвал их наружу! Не выдержав дикой боли, атлет в потоках крови упал и тут же умер от великих страданий... Зрители вскочили с мест, крича от возмущения, требовали наказать Дамоксена, и судья назначил победу Кревгу, надев на голову мёртвого бойца заветный оливовый венок. Тело олимпионика отправили на родину, где  ему за счет городской казны установили заслуженную бронзовую статую. Дамоксена же с позором изгнали из Олимпии, «за нарушение договора и правил», навсегда запретив не только участвовать, но и присутствовать на любых всегреческих Играх. Говорили, что земляки Дамоксена, сиракузяне, тоже отлучили своего бывшего любимца от занятий атлетикой.
           
	Атлетическая борьба также относилась к категории особо увечных видов состязания. Греческая борьба пришла в Грецию из Египта, где легко прижилась вместе с культурным и иным наследием древнейшей цивилизации. А с некоторых пор почти каждый молодой эллин упорно готовил себя для этого жёсткого состязания - чтобы однажды победить на священных Играх в Олимпии. Тренировки греческих борцов, как правило, проходили на открытом воздухе или в помещениях, где земляной пол обильно поливали водой до состояния жидкой и скользкой грязи - ...в грязь было безопасней падать, чем травмироваться на твердой земле. Да и легко было выскальзывать из объятий соперника, приобретая тем самым ценный борцовский опыт. На официальных же встречах борьба проходила на утоптанном песке, и еще: песок, прилипая к потному или намазанному маслом телу, облегчал противникам применение приёмов. 
	Иной раз некоторые борцы даже сильно топали ногами, поднимая пыль на скользкое от масла и пота тело соперника, в надежде облегчить себе надёжный захват для борцовского приёма. В «простой борьбе» боролись только руками: схватка считалась законченной, если борец касался земли какой-либо частью тела. Но для окончательной победы необходимо было повергнуть противника три раза - согласитесь, не простая задача! По продолжительности встречи в борьбе время не ограничивалось, отчего она нередко затягивалась настолько, что зрители требовали отдых, как для себя, так и для атлетов. В таких случаях соперникам разрешался кратковременный перерыв, и тогда они переводили дух, стоя или приседали, оперев одно колено на землю... 
	Предварительной жеребьевкой определялись пары борцов, а победители в этих парах вновь боролись, по жребию, пока не оставались двое самых сильных – один из них становился победителем. Среди знаменитых греческих борцов всех времён выделялся Диагор с Родоса. Он побеждал на любых Всегреческих Играх: вначале в Немее, затем в Коринфе - на Истмийских, а потом ещё на Пифийских состязаниях в священных Дельфах. Когда были объявлены Элейские игры в Олимпии, Диагор стал их участником и опять подтвердил своё мастерство и непомерную силу, победив всех борцов подряд. Когда наступило время, и Диагор перестал выступать в состязаниях борцов, его сыновья в Олимпии повторили успех отца. Когда это случилось, счастливые, они увенчали его своими победными венками и понесли на руках вдоль трибун, а восхищенные зрители громко кричали: «Умри теперь, Диагор! Умри, потому что тебе нечего больше желать в этой жизни!»
      В Олимпийскую программу состязаний греки включили ещё один вид борьбы – панкратион, где разрешались удары в живот и прочие доступные места - крутая смесь силовой борьбы и кулачного боя! Хотя укусы и выдавливание глаз сопернику запрещались, правила допускали возможность ломать руки и ноги, также пальцы противнику... Показателен случай с панкратиастом Аррахионом из Фигалеи, победителем 53-й Олимпиады. На очередных Элейских играх он решил вновь испытать свою судьбу и вышел на борьбу с сильными соперниками. Аррахион успешно справился с задачей в отборочных состязаниях, а в завершающей встрече случилось следующее. Противник попался сильный: он, ловко перехватив инициативу, крепко стиснул Аррахиона ногами и стал давить изо всех сил руками... за горло. Как говорили потом очевидцы, почти удушенный фигалеец все же проявил доблесть, изловчился и... сломал палец на ноге соперника. Не вынеся ужасной боли, противник отказался от дальнейшей схватки, но сам Аррахион тут же испустил дух... Судья же, внимательно следивший за поединком, присудил победу... уже мёртвому Аррахиону! В честь победы своего земляка жители Фигалеи установили ему ещё одну почётную статую олимпионика. 
       В списках борцов, пользующихся  запрещенными приёмами против своих соперников, значится имя панкратиаста Сострата из Сикиона. Ему дали прозвище «Акрохерсит» (от греч. хейрон - края рук, пальцы)за то, что он, обычно незаметно, использовал болевые приемы: хватал за пальцы, ломал их и не отпускал противника до тех пор, пока тот, ощущая невыносимую боль, не отказывался от дальнейшей борьбы. Сострат побеждал соперников таким образом двенадцать раз: трижды в Олимпии, начиная со 104-й Олимпиады, дважды на Пифийских, потом подряд на Немейских и Истмийских играх! И всегда судьи «не замечали» его «милых» приёмчиков! И Леонтиск из Сицилии, говорили, побеждал в Олимпии дважды, «удачно» повторяя «стиль Сострата», и оба раза судьи ничего

Немало еще имен и событий хранят олимпийские анналы. Некоторые герои, вписавшие в историю Олимпиад самые невероятные, почти неправдоподобные достижения, никого не оставляют равнодушными... 
	Например, одна история, связанная с именем знаменитого борца Пулидаманта из Афин. Однажды он прогуливался неподалёку от своего дома и встретил свирепого и могучего льва – ничего в том не было удивительного, ибо  тогда они водились в Греции повсеместно. Силач не растерялся и вступил с диким зверем в схватку, не имея при себе никакого оружия, кроме собственных рук. И он расправился со львом, как легендарный Геракл, голыми руками! В другой раз перед Пулидамантом оказался огромный дикий бык, с которым борец случайно столкнулся на пути, а тот угрожающе двинулся в его сторону. Атлет подпустил разъяренное животное поближе, резко отклонился в сторону, изловчился и... ухватил крепкой хваткой за копыто задней ноги. Бык, не ожидавший ничего подобного, взревел, будто от обиды, и - упал как подкошенный на бок! Обезумевшее животное порывалось встать и поддеть дерзкого человека острыми рогами, но Пулидамант не разжимал сильных пальцев рук, словно в борцовском захвате...  Собрав остатки сил, бык рванулся и... оставил в крепких руках Пулидаманта своё копыто! Говорили ещё очевидцы, что легендарный борец, будучи в возрасте, однажды сумел остановить бешено мчавшуюся колесницу, ухватившись одной рукой за кузовок. Пулидамант был настолько популярен в Греции, что слухи о нём достигли ушей персидского царя Дария, обожавшего подобные феномены. Дарий не мешкая, отправил к Пулидаманту посланцев с подарками и приглашением принять участие в борцовском поединке одновременно с тремя его богатырями. Пулидамант не задумываясь, согласился (и это было в порядке вещей, ибо многие тысячи греков зарабатывали себе на жизнь в Персии, в основном, наёмниками в армии) и убедительно победил всех соперников: он убил их на глазах ошеломленного Дария и всей его свиты! Дарий был в восторге от поединка и тут же предложил олимпионику службу в отряде царских телохранителей, но Пулидамант отказался от лестного предложения. 
	Однажды в жаркий полдень Пулидамант с друзьями разместился на отдых в окрестной пещере, где они решили попировать в прохладной тиши. Когда пирушка была в разгаре, люди неожиданно ощутили резкий толчок - началось землетрясение. По низкому своду пещеры вдруг поползли трещины, на головы перепуганных людей посыпались камни - стало пыльно и душно... Все, кто был ближе к выходу, в ужасе выбегали и выползали наружу, только Пулидамант, оберегая жизнь приглашённых им гостей, не успел: он подпирал могучими руками рушащийся на глазах свод пещеры... Силач держался до тех пор, пока пещеру не покинул последний человек, и погиб под обломками… 
             
	Панкратиаст Тиманф из Клеона, герой трёх Олимпиад подряд, много лет удивлял Грецию могучей статью и необыкновенной силой. Даже перестав участвовать в состязаниях, он продолжал следить за своей физической формой. Испытывая упругость своих могучих мышц, он с этой целью каждое утро натягивал свой необычайно тугой боевой лук. Но однажды пришлось ему на время оставить любимое занятие - были неотложные дела в другом городе. А когда вернулся после долгой отлучки и взял в руки свой лук, не смог сделать то, что раньше исполнял играючи... И понял тогда Тиманф, что не вернуть ему былой силы, и совершил старый олимпионик безумный поступок, не соответствующий олимпийским идеалам: «.. он разложил большой костер из стволов кипариса, добровольно вошёл в его жаркое ненасытное пламя, в котором  так и сгорел»...   

Ещё был Милон из Кротона, сын Диотима, верный ученик Пифагора. Занятия философией ему не мешали укреплять своё тело, а упражняться в силе он начал, будучи ещё подростком, придумав оригинальную тренировку: каждый день подолгу носил на себе... телёнка, который день ото дня рос, увеличивая вес свой и нагрузку на плечи Милона. Подросток превратился в юношу с крепким телосложением, а телёнок стал взрослым быком, но и его без видимого напряжения поднимал на плечах молодой силач. Вскоре на Играх в Коринфе Милон показал себя непобедимым панкратиастом, и «виною» тому - оригинальная тренировка. С тех пор шесть раз подряд ему вручали почётные венки на всех Панэллинских играх, кроме Элейских, а на седьмой раз он победил и в Олимпии! Милон настолько был уверен в собственной победе над сильными соперниками, что заказал заранее собственную статую олимпионика, в бронзе! Он на собственных плечах принес тяжёлую статую в Олимпию, где действительно всех победил, установил ее в Альтисе, а потом отбыл на родину принимать поздравления земляков. Милона по праву считали самым сильным человеком в Греции. 
О том, что он зажимал в руке гранатовое яблоко и предлагал желающим отобрать его, разжав его пальцы, мы уже знаем. Еще он прижимал к боку согнутую правую руку, от плеча до локтя, а от локтя вытягивал её прямо вперёд - так, что большой палец был наверху и поднят кверху, остальные пальцы прижаты друг к другу. И в таком положении мизинец, находящийся внизу всех пальцев, никто при всём старании не мог отделить от других пальцев... Ещё он становился ногами на диск, смазанный маслом, и предлагал любому столкнуть его с места - и только смеялся над тщетными потугами желающих испытать его. Трудно поверить, но Милон, туго обвязав свой лоб крученой веревкой, разрывал её лишь напряжением своих головных жил! К сожалению, этот легендарный народный герой погиб в преклонном возрасте, считай, от собственной глупости. Случилось это следующим образом... Милон прогуливался  в одиночестве по лесу, где нашёл большое дерево с засохшим расщепленным стволом. Решив позабавиться, он вбил в ствол деревянный клин, что оказался под рукой, и запустил в образовавшуюся расщелину обе руки, а потом напряг руки: так он хотел расколоть дерево. Но клин, на его беду, неожиданно выпал... Старый олимпионик долго пытался освободить руки от нелепого плена, но не смог. Он дёргался, скрежетал зубами от усилий, кричал и звал на помощь. Но, увы, никого рядом не оказалось… Через много дней мертвое тело силача  случайно нашли охотники – нелепый случай!

У Демократа из Афин во время борцовской схватки случилась травма ног. Судьи решили отстранить его от дальнейшего участия, во избежание неприятных для него последствий, но мужественный борец пришёл на стадион и начал уговаривать судей разрешить ему дальнейшее участие в состязаниях. В доказательство полноценности своего здоровья, он уговорил их испытать его: желающим было предложено столкнуть его с места, повалить или стащить. Многие пытались, а он выстоял, несмотря на невероятно мучительные для него упражнения.
 
«Многоборец» Феаген, сын Тимосфена, уроженец Фасоса (о нём шла речь в предыдущей главе), прославился своей необыкновенной силой, когда ему было всего девять лет. Однажды он возвращался из школы мимо статуи одного местного героя, установленной в центре города, и стащил её с пьедестала. Статуя была бронзовой и потому очень тяжёлая, тем более, для его возраста. А он принёс из озорства её домой! Разгневанные граждане посчитали поступок кощунством, едва не убив маленького шалуна, но один мудрый человек всех успокоил и даже посоветовал не распаляться в ненужных страстях, а, наоборот, обратить внимание на необыкновенную его силу. Виновника наказали тем, что заставили отнести статую назад, но слух о происшествии дошёл в другие города Эллады. Когда Феаген подрос, а горожане теперь бдительно следили за его физическим развитием и моральным поведением, он стал хорошим атлетом, охотно принимая участие во всех кулачных боях. Он побеждал вначале сверстников, а когда среди них уже не было ему равных, стал участвовать в состязаниях среди взрослых соперников. За всю профессиональную жизнь кулачного бойца ему вручали более 1400(!) почетных венков, и не только за кулачные бои, но и в других видах - борьбе, например. А когда в преклонном возрасте он умер, Феаген оставил после себя немало легенд... 
Но даже после его смерти приключилась необычная история, как-то связанная с ним. Один его земляк, назовём его «нехорошим человеком», повадился почти каждую ночь являться к статуе Феагена, благо она стояла на городской площади. Этот гражданин старательно стегал статую кнутом – так, вероятно, он желал «рассчитаться» с ним за обиды, нанесённые Феагеном ему при жизни. Экзекуция над статуей продолжалось довольно длительное время, пока не случилось непредвиденное происшествие: статуя убила своего экзекутора!  Да, во время очередной сечи статуя раскачалась и неожиданно упала на голову неосмотрительного «мстителя»! Родственники убитого обратились в суд с иском на... «убийцу» – а такое допускалось законами Драконта* – с взысканием материального возмещения с виновной стороны за потерю кормильца... Поскольку статуя принадлежала городу, то власти должны были и выплатить требуемую компенсацию. Суд долго заседал по поводу странного иска, но всё-таки признал действия статуи незаконными, хотя имелись смягчающие обстоятельства: содеяно в неосознанном состоянии  - и вынес решение в пользу родственников убитого. А статую, постановили - утопить!  
Но история с Феагеном, вернее, с его статуей, и на этом не завершилась. Вскоре после того случая на Фасосе случилась невероятная засуха. Жители не знали, как пережить трудные времена, совсем уже отчаялись, и послали они делегацию в Дельфы за оракулом. Оракул вещал: «Аполлону неугодно наказание Феагена из Фасоса! Фасосцы виноваты, они  оставили в забвении героя, утопили свою славу, потому следует вернуть статую назад!» Ничего не оставалось делать землякам Феагена, как снарядить рыбаков с сетями и умелых ныряльщиков на поиски давно утопленной статуи. Долго искали, но все же выловили её, злополучную, очистили от ракушек, отмыли и снова поставили на прежнее место на городской площади, агоре. С тех пор у фасосцев прекратились беды и несчастия, и всё наладилось... 

По мере того, как Нерон стяжал себе безмерную всегреческую славу, утоляя ненасытную бездну собственного честолюбия, пошло время назначенной им 211-й Олимпиады. Здесь император тоже отличился и пробовал себя даже в десятиборье. Игры состоялись, «и Нерон на них стал олимпиоником» - римский император правил упряжкой из десяти лошадей(!), пытаясь повторить успех понтийского царя Митридата. Но только Митридат мог сдерживать своих горячих коней, а римский император позорно выпал из колесницы - у всей Греции на виду! Но все тут же сделали вид, что ничего не заметили... Судьи же решили, что «участник по имени Нерон из Рима достоин почётной награды, поскольку он до этого момента опережал всех»... Конечно, можно осуждать элланодиков за «беспринципность», а всех эллинов за «отсутствие достаточного мужества», словом, за то, что греки не пытались отказать Нерону в его неестественных притязаниях на древние законы Олимпии. Но следует знать, что Греция к тому времени стала совсем не та, что помнила Гомера, Еврипида, Софокла и Эсхила. Греки сильно изменились за последние столетия, растеряв в кровавых междоусобицах, политических разборках и псевдофилософских словосотрясениях свои лучшие древние традиции... Хотя, правда, не вся Греция вела себя так позорно и бесстыдно: свободолюбивые афиняне так и не прислали Нерону официального приглашения «осчастливить» Афины своим посещением – и, что удивительно, дерзость  сошла им с рук! 
	Олимпийская символика привлекала императора Нерона, она не давала спать его непомерному тщеславию. Но он, к тому же, грезил фантастическими картинами своего триумфального возвращения в Рим в качестве периодоника, чрезвычайно редкого титула победителя всех Панэллинских игр. Периодоником, как мы знаем, становился человек, победивший в различных видах атлетических состязаний на всех Панэллинских играх! А где их взять, эти Игры, если они все проводились в разное время и в разных местах Греции? Чтобы «уважить» знатного гостя, греки пошли навстречу и организовали, специально для Нерона, одновременно Олимпийские, Пифийские, Немейские и Истмийские игры – чего никогда не должно было быть (боги на Олимпе поперхнулись своей амбросией!). Он, правда, на Играх был очень скромен, соблюдал все правила и приличия, а когда соперники – в упорной борьбе – проигрывали ему, он в утешение даровал им желанное римское гражданство. 
	А 28 ноября 67 года н.э. император принял участие в торжествах по случаю начала строительства Истмийского канала близ Коринфа – по его воле, где он вонзил в землю первую  лопату. В благодарность за «радушный» приём, устроенный ему, растроганный Нерон по-отечески сказал местным жителям и многочисленным депутациям от греческих городов, что он объявляет свою небывалую милость, такую большую, что они никогда бы не осмелились о ней просить: все, живущие в Ахайе и Пелопоннесе, получали освобождение от податей. «О, если бы я мог преподнести этот подарок, когда Греция была в расцвете, чтобы мою милость еще больше ценили!» - театрально воздев руки к небу, произнес император. И добавил, что сделал это не из сострадания, а из благосклонности, и этим выражает благодарность греческим богам, покровительство которых он чувствовал и на суше, и на море, потому что они предоставили ему возможность совершить подобное благодеяние... «Города раньше освобождали и другие государи, но всю провинцию  только Нерон» - закончил он под овации, как будто находился в театре. 
	Как ни стремился увековечить свою память на греческой земле строительством канала, работы по его сооружению прервались сразу после смерти императора в 68 году, когда Империя погрузилась в хаос и чехарду властителей Рима: до 70 года - Гальба, Отон, Вителлий…

	Нерону настолько понравилось в Греции, что он будто  не собирался возвращаться в Рим. Хотя обстановка в империи без императора накалилась до предела. Однажды он получил известие о восстании в Иудее: поводом послужили его распоряжения по устранению местного самоуправления и непомерному увеличению налогов. К тому же, гонения и репрессии против иудеев и христианских общин. Нерон даже распорядился поместить собственную статую в Иерусалимский храм, что явилось невероятным кощунством! Подавил восстание в 68 году полководец Веспасиан, но Нерон, зная, что почти весь Запад готов к мятежу, не сдвинулся с места, остался в Греции, спокойно продолжая развлекательное турне.  
	Возвращение Нерона в Рим полностью соответствовало тому, как представлял он это сам. На всём пути в городах взламывались крепостные стены, чтобы «Великий Олимпионик» мог проехать во весь рост на триумфальной колеснице императора Августа Божественного, позаимствованной из дворцового запасника. В Риме в его честь устроили грандиозное праздничное шествие во главе с ним, на всём пути бежала восторженная толпа клакеров, щедро оплаченных заранее... Все громко кричали: «Да здравствует наш олимпионик! Да здравствует наш Пифионик! Будь счастлив вовеки, наш Великий Август! Ты - Нерон Геракл! Ты - Нерон Аполлон! Ты - единственный периодоник, который когда-либо был! О, Нерон, подай священный голос - счастливы будут те, кто тебя слышал и услышит!» За  колесницей торжествующего триумфатора несли 1808 (!) победных венков, заслуживших чести быть водружёнными на голову Нерона во время его пребывания на греческой земле. Вслед несли надписи с обозначением атлетических и мусических побед достославного Нерона, имён побежденных им соперников и названий пьес, в которых лично играл император как актёр. До того, как процессия продвинулась к Большому цирку, специально выломали верх фасадной арки, чтобы Нерон беспрепятственно въехал на арену. Покрасовавшись перед восторженной публикой некоторое время, триумфатор удалился. После этого начались зрелищные мероприятия, так любимые простым народом: театральные представления и бои гладиаторов... Все 1808 венков Нерона прикрепили к обелиску Августа, выставили для всеобщего обозрения. Праздник в честь «беспримерного героя Эллады» продолжался почти до утра, а завершился он грандиозным народным пиром: хлеб, овощи, фрукты и много - много вина... В этом был весь император Нерон, ибо величие Рима, мыслившееся как его собственное величие, было ему дороже всяческих материальных затрат! 
	А в 68 году на загородной вилле под Римом Нерон закончил жизнь  насильственной смертью. Памятливые греки тут же признали 211-ю Олимпиаду недействительной, аннулировали все результаты и выбросили из анналов Олимпии все имена её победителей.

Прошло более 1500 лет с тех пор, как незаслуженно предали забвению Олимпию: вначале это сделали римляне, а потом и весь остальной мир. Но однажды людям потребовались вновь правила, изобретённые древними эллинами: «Люди должны жить в мире и согласии, без войны!»... Инициатором обновлённого Олимпийского движения стал майор греческой армии Эвангелис Цаппас, который в 1859 году убедил своё правительство возобновить «Панэллинские» игры, правда, в Афинах, с участием атлетов греческой национальности. Затем «Афинские» игры успешно повторились в 1870 году, потом ещё в 1888 и 1899 годах. В этой связи следует упомянуть имя французского барона Пьера де Кубертена, занимающего в ряду «крестных отцов» Олимпиады особое почётное место. А до него - ещё видного немецкого историка и археолога Эрнста Курциуса, прочитавшего в Берлине 10 января 1852 года доклад под названием «Олимпия»: с выводами на основе собственных археологических раскопов на развалинах древней Олимпии. 
	Это событие случилось на совместном заседании немецкого правительства и учёных – эллинистов, потому правильнее считать за дату возрождения Олимпиад этот год, то есть, за 40 лет до инициативы Кубертена! Хотя именно Кубертен в 1889 году получил от французского правительства задание изучить возможности развития физкультуры и спорта среди широких слоёв населения, и тогда он обратил своё внимание на Олимпию. Уже 25 ноября 1892 года он выступил в Сорбонском университете Парижа на заседании специально созданной правительственной комиссии, для которой сделал впечатляющий двухчасовый доклад под названием «Возрождение Олимпии». Тогда впервые был провозглашён призыв древних греков, «укреплять здоровье нации через спорт», вернув из небытия дух античных Олимпиад. В эти дни в обращении к народам мира прозвучало: «Представителям всех народов содействовать укреплению дружественных связей и развивать добрососедские отношения между государствами - через спортивные состязания атлетов»... 
	Комиссия одобрила основные тезисы доклада Кубертена, а 16 июля 1894 года там же в Сорбонне прошла Международная Конференция с участием представителей мирового спортивного движения, на которой были приняты основные концепции Олимпийского Международного движения. Конференция приняла Резолюцию, в которой были такие слова: «В целях оживления и развития физических упражнений, но особенно для установления дружественных связей между народами, проводить, соответственно греческим Олимпиадам, каждые четыре года соревновательные игры и приглашать к участию все народы»... Тогда же был избран первый Международный Олимпийский Комитет из 13 членов, в котором первым Президентом стал известный греческий поэт Викелас Димитрос - в знак особой ему признательности за заслуги в объединительном Олимпийском движении. Генеральным Секретарем по праву стал барон Пьер де Кубертен – за проявленную настойчивость в возрождении Олимпиад. Тогда же дату принятия Олимпийской Резолюции, а именно - 23 июля 1894 года, решили считать Днём возрождения Олимпиады. 
	Через два года, в апреле 1896 года в Афинах состоялись Первые Всемирные Олимпийские игры, на которых вновь восторжествовали традиции Древней Олимпии, извечных дух агонистики. Для этого Греция предоставила свой античный стадион в Афинах, выстроенный для древних Панафиней, праздника в честь богини Афины, устроенного ещё царём Тесеем. В этот день покровительница города незримо присутствовала среди участников и гостей Игр. Как и тогда, Игры начались в середине летнего солнцестояния, и это было красочное зрелище: ночные факельные шествия, музыка и танцы до утра. Не было только кровавых жертвоприношений, ни человеческих, ни животных, и демонстрации роскошных одеяний для статуи Афины в Эрехтейоне, вытканных афинскими девственницами... 

Вечнозеленый плющ, удивительно живучий и невероятно цепкий по природе своей - священное для древних эллинов растение. У него листья пятиконечной формы, похожие на благословляющую длань богини Земли Реи, Матери всех богов Олимпа... Символом возрождённых международных Олимпийских игр считаются пять переплетённых колец - будто ветвь плюща обнимает человечество в дружеском объятии! Вечен зелёный плющ, вечны Земля и люди на ней - значит, Олимпийские игры не канут больше в Вечность! 
 				К О Н Е Ц   К Н И Г И